Я послушно подошёл к тому старинному сундуку и поднял тяжёлую крышку. Внутри лежали стопки простой, вроде чистой одежды: льняная рубаха, штаны и грубые, но целые башмаки. Несмотря на простоту, это было намного лучше всего того, что носил в работном доме. Выглядело точно дороже. Не сильно больше стоимость, однако приятнее на вид, чем прежняя одежда. Хотя я к той уже изрядно привык, ухаживал за ней тщательно, зашивал и чистил, решил померить новую для себя. Немного почистил от пыли и надел. Резво переодевшись, взглянул в зеркало. Оттуда на меня смотрел самый обыкновенный мальчик с коротко остриженными волосами и уставшими глазами. В полный рост, а не как раньше. Телосложение крепко и подтянутое. Местами кожа огрубевшая, с еле заметными частицами грязи с землёй. А в целом слегка подзагоревшая. На руках немного крохотных царапин и порезов, которые давно заживали. Эдакий отпечаток работного дома всё ещё был на мне. Его не скрыть никакой одеждой. Необходимо немало времени, прежде чем он исчезнет.
- Пошли, оборванец, - сказал мужчина, - Пора есть.
Он первым вышел из комнаты, не оглядываясь назад. Я тихо поплёлся следом, чувствуя пустоту в животе. Предвкушал хоть что-то вкусное и нормальное. Соскучился по сытной еде из жизни до попаданства. Даже какая-нибудь бурда, приготовленная на общей кухне общежития, вкуснее еды детского работного дома, которую нам подавали каждый день. Впрочем, и к ней сумел привыкнуть. Ел спокойно всё и без отвращения. Пока мы шли, я старался скрыть свой голод перед «отцом», заглушить каким-нибудь диалогом. Но меня быстро заткнули, заставив извиняться за разговор без разрешения. И не было понятно, что сильнее всего раздражало мужчину: моя попытка побеседовать или урчание в животе. Второе остановить невозможно, а с первым я не просто так хотел поторопиться. Но поскольку вынудили молчать, решил дождаться более подходящий момент.
Мы прошли вдоль несколько комнат, каждая из которых была с роскошью, характерной для особняков конца XIX века в моём родном мире. Интерьер сочетал в себе строгие линии викторианской эпохи с изысканными элементами искусного декора. В столовой, куда мы вошли, высокие потолки украшали лепнины, а окна, задрапированные тяжелыми бархатными шторами, пропускали мягкий дневной свет. Мебель была массивной, сделанной из темного дерева, с резьбой и инкрустациями, что придавало комнате вид богатства, но вместе с тем и некоторой угрюмости. Не по мне все эти вещи. Я ощущал себя там немного дискомфортно.
За длинным обеденным столом, покрытым богатой скатертью, сидела женщина. Она безучастно помешивала ложкой в чашке, словно это было её единственным занятием на протяжении долгого времени. Её взгляд был пустым, отстранённым, будто она находилась где-то далеко, в своих мыслях, или же тщательно обдумывала нечто важное. Наверное, она думала обо мне. Я не был уверен, но это было первое, что пришло в голову. Прочие события ускользали от моего внимания, как будто всё остальное меркло в тени её безмолвного присутствия.
- Садись, - пробурчал мужчина, когда сел во главе стола, лениво указывая на стул, стоящий подальше от обоих опекунов.
Я опустился на предложенное место, стараясь держаться спокойно, несмотря на холод, который казалось, исходил не только от комнаты, но и от этих людей в ней. Атмосфера казалссь тяжёлой, мрачной, словно мы находились не в доме, а в склепе. Совершенно неприятно и неуютно. Я чувствовал, как эта ледяная тишина проникает в меня, заполняя каждую клеточку тела. Но делал вид, что всё в порядке — роль послушного подопечного, уже накрепко вцепилась в меня, хотя никто, по сути, ещё ничего не требовал. Самовольно решил таковым стать в такой момент.
Хотел произвести хорошее впечатление на своих опекунов, но они, казалось, даже не замечали моего присутствия. Мужчина, лишь мельком взглянув на меня, тут же отвёл взгляд. Он был погружён в свои мысли или же в какое-то внутреннее недовольство. Через мгновение его глаза скользнули в сторону кухонного проёма в стене, и он коротко скомандовал:
- Неси еду.
Только после этих слов я заметил узкое окно, вырезанное в стене рядом с дверью, которое, видимо, служило для передачи блюд из кухни в столовую. Оно напоминало маленькое окошко в столовых через которое раздавали еду. С моего места не было видно, что творится внутри кухни. Казалось, её намеренно скрывали от взоров гостей и хозяев дома, как нечто недостойное их внимания. Простая дверь рядом с окном казалась границей, за которой находился мир слуг и прислуги, тех, кто жил в тени, обеспечивая комфорт своим хозяевам.