Я погрузился в размышления о местных порядках, пытаясь всё твёрдо и чётко понять. Вероятно, здесь, как и в моей родной реальности, существовала чёткая иерархия, где слуги воспринимались как неотъемлемая часть жизни богатых и влиятельных людей, как молчаливые тени, скрашивающие их существование. Они были не просто помощниками, но и символом процветания, показателем успеха, а возможно, даже своеобразным мерилом статуса в обществе. В этом мире, куда меня забросила судьба, подобное положение вещей, казалось, имело особое значение, пронизывая все слои общества.
У меня же, как у человека из другой эпохи и другого мира, сформировалось совершенно иное отношение к людям. В моем времени слуг называли иначе, использовали более профессиональные термины, но суть оставалась прежней – всегда существовало разделение на тех, кто прислуживает, и тех, кто принимает это как должное, как нечто само собой разумеющееся. От смены названий сама суть никогда не менялась.
Из кухни бесшумно вышла женщина средних лет. Её простая, но опрятная одежда, с фартуком, туго повязанным на талии, выдавала в ней служанку. Типичный образ для прислуги в аристократическом особняке – скромность и незаметность, призванные не отвлекать внимание господ от важных дел. Судя по уставшему, но спокойному лицу, с сетью мелких морщин вокруг глаз и губ, она давно прислуживала здесь, возможно, не один десяток лет. Я бы ничуть не удивился, узнав, что женщина провела в этом доме большую часть своей жизни. Знал, какие изменения приносит с собой каждодневный, изнурительный труд, как он оставляет свой отпечаток на теле и душе. А эта служанка, которая, судя по всему, была старше моей опекунши, явно трудилась не покладая рук, взвалив на свои плечи не только обязанности повара. Со своей стороны, я был готов уважать за это. Относиться к ней, как к трудящемуся человеку. Только моя будущая роль не позволяла. Пришлось сидеть смирно за столом и помалкивать. На всякий случай.
Однако сильнее всего меня поразил цвет её кожи: смуглый оттенок, который я никогда раньше не встречал в этом мире. Тёмные, густые волосы, обрамляющие ее лицо, и глубокие, карие глаза напоминали мне знакомые народности из моего родного мира, но в то же время было в её облике нечто новое, неуловимое, что я не мог определить. Это была первая встреча с представителем иной нации другого мира, и она вызвала волну любопытства.
Женщина заметила меня сразу же, как только вышла из кухни с небольшим подносом в руках. Её глаза, до этого момента спокойные и немного отрешённые, вдруг широко раскрылись от удивления, словно та увидела нечто невероятное. Во взгляде читалось неподдельное изумление, словно она не могла поверить, что зажиточные хозяева особняка привели в дом какого-то оборванного, нищего ребенка из работного дома. Возможно, ей заранее сообщили о моем появлении, но, вероятно, только сейчас она смогла убедиться в этом собственными глазами.
Я пытался разгадать дальнейшую реакцию, понять, что скрывается за этим молчаливым удивлением. Женщина продолжала смотреть в мою сторону, пока шла по направлению ко мне, но не произнесла ни слова.
Запах овсянки, густой и тёплой, ударил в нос, едва передо мной поставили тарелку. Рядом лежал ломоть чёрного хлеба, такого плотного и ароматного, что казалось, он сам по себе мог утолить голод. Дополняла эту незамысловатую картину глиняная кружка с дымящимся парным молоком. Тонкая пенка на его поверхности подрагивала от поднимающегося пара, маня своим теплом и обещая насыщение. Просто, даже грубовато, но какая желанная перемена после той жидкой бурды, которой кормили в работном доме. Воспоминание о ней вызвало неприятную дрожь.
Не раздумывая ни секунды, я набросился на еду. Ложка за ложкой исчезала овсянка, куски хлеба, обмакнутые в горячее молоко, отправлялись вслед за ней. Я ел быстро, почти не жуя, словно боясь, что тарелку отнимут. Служанка, бесшумно стоявшая у стены, и опекуны, чинно сидящие за столом, перестали для меня существовать. Их взгляды, возможно, наполненные удивлением или неодобрением, проходили мимо, не оставляя следа в моём сознании.
Время, проведённое в работном доме, выработало во мне волчий аппетит и привычку есть молча и быстро, пользуясь любой возможностью набить желудок. После изнурительной работы и короткого беспокойного сна голод становился нестерпимым. Детский труд в работном доме был поистине суров. И даже если пища была плохого качества, а так было изо дня в день, ты обязан был съесть всё до чиста. Отказ от еды грозил ещё большим истощением и неспособностью справляться с тяжёлой работой.
И вот теперь, находясь в этом светлом особняке, вдали от мрачных стен работного дома, почти на свободе, я всё ещё повиновался этой глубоко въевшейся привычке. Манеры, правила приличия – всё это казалось несущественным и далёким. Главное – утолить голод, наполнить пустой желудок хоть сколько-нибудь нормальной едой. Она была далека от изысканных блюд, которые, наверное, подавали к столу аристократов, но после долгой, полной лишений жизни даже простая овсянка с хлебом и молоком воспринималась как первое настоящее лакомство, как символ новой, сытой жизни. Каждый глоток горячего молока согревал изнутри, вселяя робкую надежду на лучшее.