Их ссора набирала обороты, голоса становились все громче и резче. Мне стало не по себе от этой накаленной атмосферы. Робко, едва слышно, я пробормотал:
- Простите… может быть, хватит…
На мгновение их голоса стихли. Они оба резко повернулись ко мне, и в их взглядах я увидел не раздражение друг на друга, а единый, направленный на меня гнев, пробирающий до самых костей. Служанка в этот момент уже давно ушла из виду, скрывшись на кухне.
- А ты помолчи! - рявкнул мужчина, его лицо побагровело. - Не лезь в разговоры взрослых!
- Знай свое место! - добавила женщина, ее глаза метали молнии. - Тебя никто не спрашивал!
- Простите...
Дальнейшие слова застряли в горле, а в груди растеклось горькое чувство обиды и страха. Я понял, что лучше молчать и не пытаться вмешиваться в их конфликт. Опустил виновато голову и продолжил жевать белый хлеб. Ссора продолжалась, хотя уже не так громко, как в самом начале. Частично удалось отвлечь опекунов от бессмысленной ругани. Дальше они ругались менее злобно. Но в целом, помочь не вышло. Я чувствовал себя маленьким и беспомощным в этом большом и враждебном доме. Моя попытка примирить их окончилась полным провалом. Второй раз понял, что нужно быть гораздо осторожнее в своих словах и поступках. А вся ссора окончилась также резко, как и началась.
После неприятного завтрака мужчина отвёл меня на второй этаж, в просторную, залитую светом комнату. Это явно библиотека: высокие стены от пола до потолка были уставлены книжными полками, на которых теснились сотни томов в кожаных переплётах. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами, перьями и чернильницами. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и чего-то еще, неуловимо знакомого, напоминающего атмосферу университетской библиотеки из моей прошлой жизни. Я с любопытством разглядывал книги, пытаясь различить надписи на корешках. Многие из них были написаны на незнакомом мне языке, но некоторые казались понятными, потому как нас учили местному языку в работном доме. Увидел тома по истории, философии, математике, а также сборники стихов и романов. Эта библиотека производила впечатление не просто хранилища книг, а живого организма, наполненного знаниями и мудростью веков. Мне захотелось провести здесь целые дни, изучая эти книги, погружаясь в их мир. Возможно, это помогло бы лучше понять этот мир, его историю и культуру. Разобраться в том, куда я попал, и оценить положение в местной эпохе. Но, судя по взгляду господина, мне сюда доступ будет закрыт. Да и сама комната явно не используется большую часть времени. Чисто как хранилище ценных книжных экземпляров, которые не стоит трогать. А я любопытный ребёнок.
Мужчина жестом указал на один из стульев и сел напротив. Взял со стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.
- Ты умеешь читать и писать? - спросил он, обмакивая перо в чернила.
Я кивнул. В работном доме нас обучали базовой грамоте, хотя и не слишком усердно. Больше преподавали подчинение людям из высших сословий.
- Хорошо, - сказал мужчина. - Тогда напиши своё имя.
Я взял перо, тонкое и изящное, совершенно непривычное для моих грубых, изъеденных трудом пальцев. Оно скользило по гладкой поверхности бумаги, оставляя за собой тонкий, едва заметный след. Затем начал писать своё имя – то, которое мне дали в работном доме. Горькая усмешка искривила мои губы. Это имя, короткое и резкое, было клеймом, напоминанием о годах, проведенных в нищете и лишениях. Оно мне никогда не нравилось. Моя рука слегка дрожала, словно протестуя против этого насилия над моей личностью. Из родного мира я принёс совсем другое имя, теплое и ласковое, данное мне родителями. Оно было частью меня, моей истории, моей души. Новое же имя было чужим, холодным, как стены работного дома. Мои нынешние ровесники в работном доме редко употребляли его, предпочитая безобидное, хоть и немного глуповатое прозвище. Надзиратели же, напротив, выкрикивали его с особенным злорадством, добавляя к нему уничижительные слова. Но я не мог написать своё настоящее имя, данное мне родителями. Хотел, но не мог.
Мужчина, нахмурившись, вгляделся в написанное. Его губы искривились в легкой усмешке. Наверно, имя показалось ему забавным, нелепым.
- Почерк ужасный, - заметил он с высокомерной интонацией, характерной для аристократов. – Но читабельно… Элрик…
- Что-то не так с именем? – робко спросил я, чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия беды.
- Да. Оно ужасное и омерзительное. Наш сын не может называться именем нищего оборванца, даже если ты он и есть, - господин начал размышлять, выдержав непродолжительную паузу. Потёр подбородок, словно перебирая в уме различные варианты.