Прощупывая землю костылями, притащились горбатые и еще не утратившие молодой своей выправки, трясущие полуседыми бородами старики. По-совиному топорщились зеленые, словно патиной тронутые брови над тускло-оловянными бессмысленно-упорными глазами; шишкастые коричневые руки дрожливо утирали слезы, какие бывают у старых собак и доживающих свой век строевых лошадей; позванивали древние медали и кресты, приколотые к синим и черным сюртукам, просторно болтающимся на усохших плечах. Расселись на сооруженном для них деревянном помосте.
Народ гоготал, гомонил, уминался. Ребятишки стабунились у оградной веревки с навешанными красными флажками. Все глаза обратились на первых подъезжающих всадников — в лазоревых, розовых, красных сатиновых и шелковых рубахах, в казачьих фуражках со спущенными под подбородок ремешками.
— Погляди, Сидорей, — вытягивая черепашью шею из стоячего воротника мундира, пихнул старикан Буравлев локтем в бок огромного ссутуленного атаманца с печальными и мудрыми медвежьими глазами. — Навроде из моих гарцует, а?
— Алешка и есть. Хведота твоего меньшой.
— В мои кровя! Бедовый! А хистом, скажу, еще дюжее меня взял. На императорском смотру я первый приз за джигитовку снял — так и его хучь зараз перед самими их величествами выставляй.
— А энтот чьих же будет? — ткнул Евстрат Касалапов ногтистым прокуренным пальцем во всадника на буланом коне. — Не признаю отсель. Не Еланкиных меньшой? Али Волоховых?
— Экий ладный казачок, — одобрительно прицокнул атаманец Селиванов. — Будто Клюевых парень. По одеже видать, не из шибко справных.
— Да у Клюевых сроду таких коней не было! — возмутился Буравлев. — Мы с Мартыном-то, покойником, полчане были. Под Карагачем сгинул. В пики двадцать орудиев взяли! А Мартын сплоховал — за одним янычиром погнался, а второй его сбоку ссадил из ружья.
— Замолкни, балабон! — прикрикнул Касалапов, пристукнув по настилу ясеневым костылем.
— Чего это?
— Не об том ты толкуешь, — сказал медвежковатый Селиванов. — Казачок чейный вон, не угадываем. А ты, как слепая кобыла, в объезд потянул — Мартына покойного к слову приплел да ишо янычара с ружьем.
— Верховой энтот вовсе никакой не казак, а мужик, — подал голос Прокофий Попов по уличному прозвищу Хрипун. — Семена Леденева парень, соседа моего. Табунщиком в Привольном у Ашурковых.
— Куды ж он выткнулся, мужик?
— Куды конь с копытом, туды и рак с клешней, — гоготнул Касалапов.
— Так-то чем не казак? Вон как ладно сидит, даром справа худая на нем, — прогудел Селиванов, провожая Романа придирчивым взглядом.
Роман, в полинявших на солнце обносках, в бараньей шапке набекрень, вел взглядом по радуге бабьих платков, отыскивая среди лиц единственное Дарьино. Оглядывал и всадников. Гришка Колычев в краснооколой фуражке и распоясанной лазоревой рубахе проехал мимо, не здороваясь — на высоком гнедом дончаке.
Среди знакомых до прожилок хуторских казаков выделялся заезжий — на вороной красавице-кобыле, полукровке с англичанином, в шевровых сапогах и сатиновой синей рубахе. Чернявый, с ястребиным носом и тонкими усиками над верхней губой — как баба себе брови подвела. С завистливой жадностью, цепким взглядом барышника оглядел Леденев кобылицу под ним. Грудь глубокая, длинная, и передним ногам на аллюре ничего не мешает, зад прямой, малость свислый, ноги безукоризненно стройные, с длинными бабками, никакого размета, косолапины в них. С боков как бы сдавлена между грудью и крупом и еще больше вытянута — легка, как гончая собака. И послушна хозяину, как члены его собственного тела. С пофыркиваньем дергала, поматывала головой, косилась на того веселым, нежным глазом, могла б заговорить — так тут же бы спросила: «Ну когда же ты пустишь меня?» «Вот так и Дашка под него пойдет», — упало в Леденеве сердце, и опять ощутил, как задергались мышцы у него на лице.
Подъехал вплотную. Заезжий молодец почуял на себе его тяжелый взгляд и посмотрел в ответную — беззлобно и без вызова, широкими голубовато-серыми глазами. Глаза их встретились, и Леденев почувствовал укол небывалого, неизъяснимого чувства — не ревности, не зависти, не злобы, а будто даже страха: так конь вдруг пугается собственной тени и сторонится, избочившись, а то и шарахается, несет, забирая предельную скорость, чтоб оторваться от вот этой темной своей спутницы, стереть ее ветром, погасить сумасшедшим наметом, а отделиться от нее, несущей в себе что-то от тебя самого, как раз таки и невозможно — не раньше, чем солнце умрет. Было в этом граненом смугло-черном лице, и в глазах, и в фигуре такое, от чего будто в самой крови Леденева полузвериным бормотаньем предков ожило далекое, расплывчатое представление о потустороннем, изнаночном мире покойницких душ, невидимых бесов за левым плечом.