- О чем ты?
- Ты сдал мне пару тузов трижды. И я не потерплю никаких гипотез о теории вероятностей или неслыханной удаче.
Он резко засмеялся, нет, даже захохотал.
- Хватит ржать, это не смешно, у тебя здесь какая-то своя игра.
- Ты решила, что я хочу тебя подставить? – Смех прекратился, но губы еще расплывались в улыбке, которую он старался подавить. – Но зачем? – Он опять захохотал, увидев, как она смутилась. – Нет, у меня и в мыслях не было тебя подставлять. Я лишь хотел развеселить тебя.
- Мне было весело, - сказала она, - весело, до тех пор, пока мне не прилетели карты.
- Извини. – Теперь он немного смутился. – Тебе, наверное, жарко, ты вся покраснела. - Она вспыхнула еще больше. – Может, снимешь кофту? Я дам тебе футболку.
- Нет, - она встала со стула, - мне уже пора.
- Но мы еще не допили.
Она взяла бокал и выпила все до дна.
- Подожди, я не хотел тебя пугать. Ты, наверное, думаешь сейчас, что я какой-нибудь шулер.
- Ничего я не думаю.
- Я не хотел, чтобы так получилось. Сам не понимаю, зачем я вообще согласился играть. Давай не будем говорить об этом?
- Только если покажешь мне.
- Что покажу? – Теперь смутился он.
- Ну, фокус какой-нибудь.
Он замялся.
- Я не показываю фокусы.
- Тогда что это было?
- Ну как бы тебе сказать, - он задумался, а потом сказал сам себе «да пошло все к черту, все равно, завтра меня здесь не будет, - этим я зарабатывал себе на жизнь довольно долгое время. И это не фокусы, а жульничество.
- Да брось ты. Это самые настоящие фокусы. А я это обожаю.
Она смотрела на него горящими глазами маленькой девочки.
- У меня нет колоды.
- Так у меня есть, - она спрыгнула со стула и достала из сумки колоду карт.
- Серьезно? Ты носишь в сумке колоду? Вот это очень странно.
- Что в этом такого? Я просто люблю карты.
- Слушай. Я уже говорил, что больше не играю и больше не прикасаюсь к картам. Я … я не хочу этого делать.
- Позавчера ты так не думал.
- Я не знаю, - сказал он, - видимо все из-за этих твоих больших глаз.
- Ладно, - сказала она, - не хочешь, не надо. Давай футболку. Во сколько у тебя самолет?
Они переместились на диван, он выключил основной свет и зажег лампу. И сразу вокруг все стало мягким и пропиталось нежностью. Он не задергивал шторы, в Академгородке в этом не было необходимости, только если уличный фонарь не светил в окно. Дома стояли в окружении леса.
Женя рассказала ему о своих родителях. О том, что отец – простой каменщик, встающий каждый день в пять утра, а мама – пекарь, работающая с четырнадцати лет. Он ехидно заметил, что она не похожа на дочь пекаря. Отчего она вспылила, обнажив свои социалистические взгляды. Она кричала, что быть простым рабочим не зазорно, их богатство в их чести, которой сейчас ни у кого не осталось. Он смотрел на нее со спокойствием, которое не покидало его, и лишь вставил, что для дочери пекаря, у нее слишком хорошая фигура.
Потом он рассказывал ей о Москве. О метро, о бесконечных изрезающих город дорогах, о широких площадях и бульварном кольце, о дожде в декабре и покрывающихся льдом деревьях. Она слушала, веки постепенно тяжелели. Она положила голову ему на плечо и погрузилась в легкую дремоту, сквозь которую, пробивались туманные образы тяжелых золотых куполов храма Христа спасителя и череды картинных галерей.
- Сколько времени? – спросила Женя, подскочив. Он сидел в кресле с ноутбуком на коленях.
- Начало шестого, пора уже выезжать.
- Я отвезу тебя.
Глаза его блестели от экранного света.
- Я рассчитывал на это.
Вел машину, конечно, он. Сырая прохлада утра взбодрила, но монотонная дорога и молчание снова погружали в сон.
- Пора прощаться, - сказала она, забирая ключи от машины. Их пальцы соприкоснулись, он удивленно округлил глаза и взял ее руку в свою.
- У тебя слишком холодные руки.
- Они всегда такие.
Он смотрел на нее изучающе и с неподдельным интересом.
- У меня что-то с лицом? – не выдержав, спросила она.