Она встала с кровати, умылась, вымыла наконец голову, надела белое летнее платье, на котором остались следы от травы, сварила в черной обоженой турке кофе, как варила, наверняка, его бабка. И жизнь заиграла новыми красками.
- Тебе уже лучше? – спросил Серега, когда вошел. – Я купил эклеры.
- Ты прямо читаешь мысли, их как раз не хватало.
Он удивился ее улыбке, сел рядом, положил голову на плечо и начал целовать руку.
- Я хочу уехать, - сказала она.
- Хочу уехать в Москву.
- Хорошо, - спокойно сказал он. Спокойствие он никогда не терял. - Но я не могу уехать сейчас. Бар открывается меньше чем через неделю.
- Я знаю, я хочу уехать через неделю.
Он ждал этого долго, он хотел уехать сразу, сразу как понял, что влюблен, хотел забрать ее с собой, увезти из этого города, показать мир, но сейчас… сейчас, когда все стало на свои места, когда он, наконец, чувствовал себя своим, в своей тарелке, когда у него появилось дело, настоящее дело. Он гордился им. Он был счастлив. Уезжать сейчас? Ему больше не хотелось.
Он медлил, не отвечал, она поняла это:
- Ты можешь не ехать со мной, остаться, пока в баре все не наладится.
- Я не смогу так.
- Почему? Только представь, мы будем встречаться раз неделю, ты будешь приезжать на выходные, или даже на день, я буду встречать тебя в аэропорту, мы будем любить друг друга еще сильнее, в этих скомканных редких встречах. В этом тоже есть своя романтика.
Он печально улыбнулся:
- Можно ли сильнее? – Спросил он. - Я не хочу тебя отпускать.
- Но я не могу здесь больше, правда. Не могу! После всей этой мерзкой грязной истории мне просто противно здесь находится. Я хочу стать другой. Как ты когда-то. Ты же понимаешь меня?
Он понимал.
Бар открылся под самый новый год. Корпоративы уже отгремели, работать никто не хотел, и все застыли в ожидании самой главной ночи года. На открытие повалили все без исключения. Толпились у входа, не смотря на мороз.
Макс выбрал цокольный этаж, к которому вела неоновая вывеска, с надписью «Max». Она обещала, что-то яркое и красочное в этом черно-белом городе. Женя протискивалась сквозь толпу по лестнице, ее откидывали назад, не давали пройти. Ее забавило это, она улыбалась успеху друга. Ленчик, увидев ее поднятую руку, раскидал толпу и вытянул ее.
- Над названием Макс заморачиваться не стал, - сказал он, когда они вошли внутрь.
А внутри настоящий муравейник. За метровыми круглыми столиками сидели по шесть, семь и даже восемь человек. Было шумно и накурено. На сцене пианино, не рояль, как изначально хотел Макс, но пианино сюда вписывалось даже лучше, микрофон в стиле 20-х годов и софиты. Бармены все в белых рубашках и жилетках, официантки в черных облегающих платьях. Их форма куда наряднее одежды любого из посетителей – стандартных джинс и футболок. Сцена пока пустовала, все напивались в ожидании шоу. И вот появился Макс, а за ним музыканты. Заиграли аккорды его любой Love is blindness. И он запел. И как тогда на праздновании его дня рождения, снова сыпалась волшебная пыль, заставляя влюбляться в него. Этот город становился ярче, и таким его делал Макс.
В тот вечер играла разная музыка: от группы «Ваалгаллла» с криками вместо слов, до «Голубых изгибов» с каверами, обработанными в стиле босанова. Около четырех, когда уже все устали от безудержных танцев, где придется, Макс сел за пианино и стал наигрывать свои любимые мелодии в стиле Оскара Питерсона. Он склонил голову над клавишами, отросшие волосы болтались в такт музыке, он смотрел в зал с печалью и тоской, что казалось странным, для такого оглушительного успеха.
- Значит, уезжаешь? – он подсел к Жене, она сидела в самом углу у выхода и пила кофе. Он бросил взгляд на ее левую руку, которой она держала чашку, слишком быстро убрал его, так что она заметила, и спокойно сказала:
- Это всего лишь шрам. Он не кусается. И мне он даже нравится. – Она покрутила рукой, рассматривая шрам под разным светом. - Уезжаю, - сказала она. – Очень хочу уехать.