Отобедав, дед Казанок вышел на улицу. Тянуло полежать, но он решил побороть усталость. Уснешь, как прикоснешься к подушке, а потом ночью маята будет. Из-за реки пролетели лебеди. Девять насчитал. Каждую осень они кормятся стаей на совхозном поле у леса. Их стреляют. Осторожная птица, а и глупая. Человека боится, близко не подпустит, а на машину выставится — хоть руками бери ее с подножки. Выбивают. В прошлую осень три оставалось на отлет. Поели браконьеры.
Он вышел за сараюшки посмотреть на лебедей, но они не сели, видимо, кто-то был на поле, стороной потянули опять за реку. На огородах прибавился народ: пришли с совхозной работы, набросились на свое. Осень поторапливала погодой. Тепло, сухо — лучшего не дождаться.
По тополям шумнул ветер, дунувший от реки. Листва сыпанула на крышу. Солнце валилось на лес, вечерело. Когда-то должна была появиться Нинка из леса, но дорога оставалась безлюдной. Может быть, она уже дома, прошла, пока обедал. Зашла бы, помогла навести чистоту. Сама курит, когда ни зайдет, разводит грязь. Да какая из нее помощница после болота? Покланяйся там за каждой клюквинкой, попрыгай по кочкам.
«Берись сам, да не позволяй больше курево разводить. Вспомни, какую борьбу вела старая с тобой. Трудное дело — отучить от этой заразы. Трудное, христофорова трава!»
Нинка пришла с восходом солнца и попросила опохмелиться. Он поджидал ее вечером, и теперь не выразил ей радости, но просьбу исполнил, видя ее болезненное лицо.
— Ты не обижайся на меня. Вчера клюкву толкнули хорошо, ну и, само собой, утром с головными болями. Я расплачусь. А картошку ты не копай, зайдем с девками, враз свернем.
— Расплачусь, когда отмолочусь. Ладно, буду ждать. — Дед взглянул на небо. С севера тянулся огромный гусиный косяк. Гуси летели так высоко, что почти не слышно было криков. Солнце подсвечивало их снизу, они отливали яркой белизной.
— Боишься, снег скоро пойдет? До снега еще долго. Гуси высоко летят, к погоде.
— Ну-ну, — ответил дед.
— Мы опять на болото. До вечера…
Глядел вслед Постновой дед Казанок с грустью, думал вслух:
— Опять на болото. Оградили бы их на этом болоте проволокой, да пусть они там дневали и ночевали. Набрали клюквы, пропили — и весь доход…
Дед Казанок обозлился и долго ворчал на неисправимую ягодницу, но под конец свалил опять же вину за нее на компаньонок. Не будь их, не пустилась бы одна в топи, а если же и сходила бы, копейку на ребятишек поберегла бы.
С огородом дед Казанок управился раньше всех. Не велик у него был участок против других. Со смертью старухи он отказался от лишней земли. Что жадничать? На хлеб с солью хватает пенсии, все же не колхозная милостыня, заработал в совхозе, когда доходы поднялись. Сдавать картошку, деньги копить нужды нет. И хлопотное дело: вспахать — гоняйся за трактористом с бутылкой, пропахать опять на тех же правах, так же с уборкой, перевозкой на сдачу. Заработок того не стоит.
Нинка лишь однажды подошла к вечеру на последнюю борозду, чтобы сказать при случае: «Мы тоже пахали». Но он не был на нее в обиде. Все же и она имела огород, как-то убирала, на его урожай не рассчитывала.
Дружнее полетели гуси. Оскудела растительностью земля. На цветочной грядке оставались лишь астры. Любила его бабка эти поздние цветочки. Не изменил порядка и он в саду. Теперь, любуясь астрами, подумал, что надо заменить букет в доме, пока не прошелся по цветам мороз.
К его досаде в вазе с цветами оказались размокшие окурки. Он в раздумье постоял с вазой на крыльце, хотел идти к речке, но за калиткой сошлись две старухи, беседовали. В канаву не бросил, хотя она и была захламлена, отнес на помойное место за сараи, снова вспомнив давнее, когда жена приучала его к чистоте.
«Таким навозом плеснуть в морду, наверно, и не то, что курить, подумать об этом забоишься… С мужиком можно так, а она какая-никакая — женщина».
От холодной воды и зеленой крапивы, найденной у сарая, ваза стала чистой, без табачного запаха. И когда в ней засияли шары игольчатых, словно хрустальных, астр, дед Казанок перенесся в лето, на ту дорогу, где он увидал Нинку в свете летнего солнца, в смешении разноцветья с зеленью. Ему захотелось, чтобы она появилась немедленно, посмотрела бы на чудо. После вряд ли потянулась бы ее рука с окурком к вазе.
Осень оказалась долгой. Затянулся сбор ягоды по болотам. Нинка богатела на день-два, забегала лишь в иное утро «полечить голову», обещала не ходить больше за клюквой, выбрали, но опять кто-то находил на «нетроганую» ягоду, созывал в поход. И все же пришла пора, когда захлебнулись от дождей болота, синицы по утрам застучали по оконным стеклам и закончился перелет гусей.