Невеста, надо отдать должное, не ударила в грязь лицом. Он вошел в праздничный дом, где не узнать было ни стен, ни обстановки. Раньше ему приходилось изредка заглядывать в дальние от кухни-прихожей комнаты, где всегда валялось тряпье, скомканные грязные постели, едва напоминавшие человеческое ложе. Теперь в просторной комнате стоял лишь диван, покрытый дорогим ковром, да богато сервированный стол, два ковра закрывали стены. В углу, слева от двери, стояла елка. Елку к свадьбе наряжали и раньше. Елка знаменовала счастливый брак. Но лучшим украшением свадебной комнаты были дети. Они выглядели такими чистыми и нарядными, что дед готов был запустить руку в карман, вытянуть две полсотенных и преподнести им в подарок, что и замышлял сделать.
Невесты не было. Казалось, завернется на сторону ковер, раздвинется стена, и она появится из янтарной ниши, словно сойдет с иконы. Все поникнет перед ее молодостью, красотой — и начнется отсчет новой неповторимой его жизни.
В некоторой растерянности, замешательстве жених осматривал комнату, утеряв порядок действий, не соображая, что говорить и кому. Его вдруг бесцеремонно подтолкнули вперед, попросив деловым тоном:
— Посторониться! Проход нужен.
От распорядителя густо пахнуло одеколоном, словно его окунали головой в тазик с пахучей жидкостью. Голос был знаком, фигура тоже кого-то напоминала.
«Это ж ее кум, — определил дед, вспомнив шустрого коротыша, давно переселившегося в город. — Сколько же проходимцев она собрала?» Этот ее кум — плут из плутов. Тут же сосед деда беседовал с трактористом Прохой, переселившимся с литовской земли. Проха давно разошелся с женой и жил в одиночестве — с баяном. Дед Казанок впервые встретил его в чистом, хотя не с иголочки костюме. Казалось, он не вылезал из кабины трактора, но в передовиках никогда не числился. Был тут и кладоискатель, крупноликий мужик, присвоивший золотой клад, найденный в Нарве, за что отбыл восемь лет на строгом режиме, потом отсидевший еще три года за украденный с совхозного склада шифер. Дразнили его Пильщиком.
Мраком затянуло мысли деда Казанка, но перестраивать свадьбу было поздно. Кум невесты объявил ее выход, заиграл на аккордеоне какой-то марш. Проха подыграл на баяне. Жених в растерянности схватил с головы кепку и вытянул руки по швам, как в воинском строю…
Дед Казанок пережил неповторимые минуты. Нинка появилась в кухне-прихожей из боковой комнатушки, где ее обряжали подруги, ослепила белизной наряда, блестками на платье и вуали, приблизилась к нему, что-то сказала и принялась снимать с него плащ.
— Кум хренов, ты какого ж черта за моим женихом не присмотрел? Невеста, что ль, должна к венцу его готовить?
— Я не знал, кто тут жених, — ответил кум, рассмешив гостей.
— Грика, отнеси в комнату плащ, — приказала невеста сыну. — О, черт! и забыла, что говорить надо.
— Здравствуй, свет мой ясный, — подсказал кум.
— Поняла, — ответила невеста. — Здравствуй, светик мой ясный! Здравствуй, мой суженый-ряженый. — Невеста протянула к жениху руки. — Возьми меня к себе и делай со мной, что хочешь…
— Отставить! — перебил кум, рыкнув аккордеоном. — Он не маленький, учить его, что делать… Возьми меня в чертоги твои белокаменные…
— Возьми меня… к чертям собачьим вас всех. Садитесь, давайте гулять. Жрать охота, — заявила невеста, отступив от ритуала.
Гости зааплодировали. Федор Сергеевич был словно в легкой контузии. На таких свадьбах ему не приходилось бывать свидетелем. Стало быть, такие они, нынешние свадьбы пошли: не свадьба — представление артистов. Иначе не назвать.
Дед Казанок чувствовал исходившее от невесты тепло, но смотреть на нее во все глаза стыдился. Не надеялся он на такое счастье. За какие добродетели ему такой дар послан на закате жизни? Пусть не все в полном законе, но узаконивать потом, главное — данное слово друг другу.
Гости больше невесты истомились в ожидании пира. Их глаза вскидывались на молодых и пробегали по бутылкам, стаканам.
— Внимание! Слушать тамаду, — объявил кум. — Пильщик, не спеши там нажираться. У нас свадьба, а не что другое… Да, господа мальчишки, мы лишаемся самого дорогого нам человека. Кого не прошибла слеза — прошибет. Еще долго будете вспоминать порог этого дома, где вас принимали в любое время. Проха, я не люблю повторяться. Будет общая команда наполнить бокалы. А пока они пустые, мы должны одарить молодых. Я, товарищи, как бумагорезчик из общества слепых, преподношу в честь великого дня нашим Нине и Федору тридцать килограммов туалетной бумаги. Не смейтесь. Теперь это самый главный товар. Слово желающим.