— Как там насосы? — спрашивает Кочет.
— Работают. А вот бетон идет с перебоями. Дайте-ка я пока позвоню…
Ему повезло, прораб оказался у телефона, доложил — бетон идет.
— Ты, Лида, ложись, меня не жди, — говорит Алексей Николаевич. — Завтра понедельник, рано вставать.
На пляже было темно и противно, как бывает противно на пляжах только в ненастные октябрьские дни. Шторм разыгрался нешуточный, волны бились в кузовок «Москвича», подмывали песок под его колесами, словно задавшись целью утянуть машину на глубину, к себе. Но какое-то шевеление возле автомобиля было. На отмели топтались двое парней — один долговязый, другой покороче — и лаяла неведомо откуда появившаяся собака. Когда Алексей Николаевич подогнал свою «Волгу» нос к носу с «Москвичом», чтобы взять его на буксир, в свете фар стали видны сучья, камни и бревнышки, очевидно, подтащенные сюда, чтобы подкладывать под колеса.
— Алексей Николаевич, это Лилин брат… А где Лиля? Она так и не выходила?
Долговязый Лилин брат, вероятно, раскланялся, но видны были только его мокрые до колен ноги, которые сейчас недоверчиво обнюхивала большая черная собака с гладкой шерстью. Едва в луче фар появился Кочет с буксирным тросом, собака зарычала, и второй мокроногий парень отогнал ее:
— Негри, нельзя! Пошла прочь!
Лиля так и не выходила, Лиля томилась на заднем сиденье, от обиды и негодования даже не в силах задремать. Рядом с ней спал четырехлетний сын, завернутый в отцовское пальто. Старший, ученик пятого класса, философски наблюдал через ветровое стекло за манипуляциями взрослых.
Алексей Николаевич сел за руль «Волги» и дал задний ход. «Москвич» с места не тронулся. Вскоре выяснилось, что он не заводится, и уже впятером мы, мужчины, откапывали колеса, подкладывали под них камни и сучья, вывешивали машину вагами…
Опять Кочет за рулем «Волги», кто-то командует, все остервенело наваливаются на «Москвича», кряхтят, пыжатся, не обращая внимания ни на песок, набившийся в туфли, ни на волны, уже достаточно холодные. Но вот, наконец, «Москвич» выползает на берег, его хозяин уже за рулем, мотор заработал… Увы, он чихает и кашляет, как простуженный, пока, громко выстрелив, снова не замолкает.
Автомобилисты ковыряются в моторе, а ко мне подходит парень с собакой:
— С приездом! Узнаете меня?
— Простите, не узнаю…
— И я не узнал бы в темноте, просто тут назвали вас по имени и отчеству… А я Бойцов, Ленька. Помните?
— Леня! Как не помнить! Как вы очутились тут, на пляже?
— А мы здесь живем… Почти дом, почти собственный, идемте в гости. Только Тони сейчас нет, она в больнице.
— Что случилось, Леня?
— Ждем сына, а она не бережется, спрыгнула с лесов, и теперь у нее что-то неблагополучно, вот и положили. Пойдемте к нам, тут недалеко, шагов сто. Нужно поговорить.
— Промок я, Леня. Вам хорошо, у вас резиновые сапоги…
— Тоже черпанул за голенища. Приехал с автозавода, иду — на пляже люди, как не помочь? Но у меня в доме есть электроплитка, может быть, подсушимся?
Вмешался Алексей Николаевич:
— Нет уж, ни в какие новые гости не собирайтесь! Сейчас поедем, у нас и просушиться есть где, и согреться. Есть где и есть чем…
— Я обязательно приду, Леня, — сказал я. — Хоть завтра.
— Тогда до двенадцати, потом я к Тоне в больницу и на работу. Еще и в штаб придется забежать.
— Хорошо, до двенадцати. Кого-нибудь из общих знакомых видите?
— Да, на днях виделся с Марикой. В самый дождь…
— Как она живет?
— Ничего. Она теперь с Тоней работает. Она…
Леонид слишком старательно и долго подбирает слова. А оба мотора тем временем заработали. Кочет заторопился, я успел только наспех пожать Леониду руку и крикнуть:
— До завтра!
Мы помчались к городу, но метров через триста мотор «Москвича» опять замолк. Лилин брат снова цепляет трос, Кочет снова дает задний ход. Лиля шепчет мужу нечто уничтожающее, тот заводит свою машину — отчаянно, на одном самолюбии, — и мы снова мчимся вперед… до следующей остановки.
Вот уже окраина города, до коттеджа Алексея Николаевича рукой подать. Но главный почти трагически упрашивает:
— Не оставляйте меня!
Едем дальше, в соцгород, и, словно лошадь, учуяв, что дом близко, больше «Москвич» не останавливается.
Только в третьем часу ночи возвращаемся в коттедж Кочета. Ноги у нас мокрые, у Алексея Николаевича опять разболелся зуб и еще полчаса мешает ему уснуть. А уже в шесть утра Кочет делает зарядку и в семь, держась за щеку, спускается в сад, издали услышав шум подъезжающей дежурки.