— А с железобетоном давно дело имеете?
— На Волго-Доне арматуру ставил, на шлюзах. Потом бригадиром был на Волго-Балте, на Вытегорском шлюзе, — не бывали?
— Бывал.
— Красиво, правда?
— Красиво, Михаил Федорович!
Вот так идет человек по родной стране, неделю за неделей вяжет да сваривает каркасы арматуры, укладывает серую рассыпчатую массу бетона, радуется, когда удается продвинуть работу побыстрее, выдумать что-то, огорчается, если бетон подвозят с перебоями, жарится на солнце в яркие летние дни, мокнет под осенними дождями, и все-то торопится, все спешит.
А потом приходит незабываемый день, когда все тонны арматуры и кубометры бетона, уложенные Шуниным и его бригадой и всеми соседними бригадами и участками, сливаются в единое законченное сооружение, когда распахиваются стальные ворота шлюза и первый теплоход входит в длинную бетонную камеру, чтобы через положенное число минут вместе с водой подняться до верха серых стен, поднять над ними мостики и палубы, чтобы сами строители, впервые увидев свое детище в работе, радостно удивились: вон что мы сотворили!
Здесь, на очистных, сооружения не так эффектны — хоть и велики, но врыты в землю. Однако и эта работа почетная.
— Наловчились, все эти аэротенки да отстойники возводим одной своей хозрасчетной бригадой, сами и сдаем в эксплуатацию, — рассказывает Шунин. — Сорок семь человек, у каждого две-три профессии, мастера́ на все руки, под конец сами и торкретируем, и испытываем под напором. Ведь нужно так сработать, чтобы нигде вода не просочилась.
— А на фильтровальной что вышло?
— Там большие железобетонные баки со стенками довольно тонкими, так они при испытании потекли. Теперь приходится «лечить». Хоть и не мы бетонировали, но баки-то нужны!
— Михаил Федорович, там у вас в конторках много начальства — прорабы, мастера, кладовщики… Скажите, без них обойтись не можете?
— Конечно, нет! — сразу отвечает Шунин. — Без них я бы весь день только и делал, что выколачивал материалы да механизмы.
— А если бы снабжение шло бесперебойно?
Шунин долго молчит. Наконец, отвечает:
— Конечно, если бригаду всем обеспечить, строить можно и самим. Ну, снабженец все-таки нужен и еще какой-то инженер — руководить. А так наряд мы получаем аккордный, на весь объем работ, дальше мудрим сами.
— Наверно, прорабы у вас слабоваты?
— Что вы! Очень хорошие люди, замечательные!
И он рассказывает мне о руководителях, и самая частая его характеристика: «Замечательный человек, грамотный, толковый». На памяти Михаила Федоровича многие прорабы стали начальниками и главными инженерами, бригадиры окончили институты и пошли в прорабы. Сейчас мы едем на участок, где начальник давно знаком Шунину («Хороший, грамотный мужчина, замечательный инженер, раньше тоже был бригадиром»)…
Но ведь сами эти инженеры только что рассказывали мне, что примерно сорок процентов всего объема работ по очистным сооружениям выполнено шунинцами. Значит, три таких бригады с тремя такими бригадирами при налаженном снабжении могли бы выстроить очистные под руководством одного толкового инженера?
И вот «грамотный мужчина» ведет меня сейчас по фильтровальной станции. Он приятен, наверняка знает дело, конечно, мог бы и сам, своими руками наладить заупрямившийся насос — подумаешь, хитрость какая! Но по служебному положению ему не полагается лазать в баки и колодцы, и он посылает прораба за Михаилом Федоровичем. Теперь, успокоенный, ведет меня на экскурсию: вот посмотрите, это хранилище коагулянтов, шесть метров на двенадцать при глубине четыре с половиной…
А Шунин пока успевает сменить муфту, поставить прокладку, пробежаться вдоль баков и хранилищ, переставить своих торкретчиков туда, где фронт работы уже подготовлен… Вот он уверенно шагает по тонкой стенке, разделяющей эти самые резервуары глубиной в четыре с половиной метра — пропасть слева, пропасть справа, — спокойно тянет толстый шланг, положив себе на плечо стальную голову этой пятидесятиметровой змеи. Вот спускается по шаткой лестнице на дно резервуара, включает аппарат — и змея оживает, выгибается, дрожит мелкой дрожью, стараясь вырваться из рук бригадира. Но ему все нипочем, все легко: работа подлинного мастера часто производит впечатление легкой. Шунин усмиряет аппарат, и стальное сопло сердито плюется цементным раствором под давлением в десяток атмосфер.
— Наладил, Михаил Федорович? — уважительно спрашивает торкретчик, спустившийся туда же, на дно.
Кивнув головой, Шунин передает ему укрощенную «змею» и вылезает наверх. Полминутки наблюдает за работой торкретчика и снова спешит, кажется, к бетонщикам, где что-то не ладится, спешит так, что вразлет идут полы его короткого рабочего плаща.