— Да, — сказал Попков. — Саша все детство пролежал, три года ходил на костылях… Откуда вы знаете?
— Мой Леня, когда был в третьем классе школы… Я к нему каждый день бегала, вместе делали уроки… Он тоже собирал тогда разные приемники.
— Тоня! — обернулся я. — Здравствуйте! Вы меня узнаёте?
— Конечно. Поэтому и подошла. Стою, а вы и внимания не обращаете, пришлось подать голос. Вы заняты? Я подожду.
Комиссия уже писала акт, ничуть не поэтичный, похожий на все скучноватые акты:
«Составили… в том, что вышеуказанные представители осмотрели и проверили в работе декоративную стенку… с акустической системой, смонтированную инженерами и архитекторами ЦНИИЭП жилища в порядке авторского надзора… Принять данное изделие за эталон. Работы по устройству декоративных музыкальных стенок проводить в корпусах общежитий согласно выполненному эталону»…
Прячу блокнот.
— Ну, Тонечка, рассказывайте! Как ваше здоровье? Скоро будет сын?
Миловидное, кругленькое личико Тони Бойцовой розовеет от смущения:
— Еще очень долго…
— А как живется на пляже?
Тоня ежится при одном воспоминании:
— Плохо. Холодно. Особенно по утрам. Даже у Васи Кудрина нам жилось уютнее.
— Я говорил о вас с депутатом горсовета. Зайдите к нему, вот адрес.
— Спасибо!.. — Она так славно обрадовалась, схватила ласточек с адресом Досаева… И вдруг погрустнела: — Только, наверно, Леня решит не ходить к нему. Опять скажет: «Мы еще не заслужили».
Вспоминаю вопрос Досаева и мямлю:
— Надо сходить! А… как вы работаете?
— Сейчас все благополучно, меня перевели на легкую работу, теперь я на Южной базе. Какое приятное название, да? Юг! А на самом деле, знаете, ничего приятного — штабеля сборного железобетона. Все перепутано, всегда срочно нужна какая-нибудь определенная панель, пока найдешь, с ног собьешься! Даже сюда бегаю, на объекты, к прорабам. Надо же как-то распутаться!
— Там у вас знатный бригадир есть, Иван Ремигайло.
— Да, Иван Викторович тоже старается распутаться. Приходите, сами увидите, что там делается. У меня голова кругом идет! Леня хочет даже написать в газету.
— Напишите сами, Тонечка.
— Что вы, я не умею! Там даже Лене не разобраться, даже Иван Викторович затуркался, а ведь он сильный. Приходите. Вы где остановились?
— Здесь, у проектировщиков.
— Видите, совсем близко, Южная база рядом. А с Марикой вы так и не встретились? Она хочет видеть вас.
— Она говорила об этом?
— Нет. И не скажет. Она упрямая. Хотите, я передам ей, что вам нужно с ней встретиться?
— Спасибо, Тоня. Хочу.
— Я скажу.
— Тоня, она любит кого-нибудь?
Тоня посмотрела на меня очень внимательно, в раздумье вытянув трубочкой губы. Помолчав, сказала:
— Это все она расскажет сама.
И, прощаясь, неожиданно добавила:
— Больше всех она любит моего Леонида, но мы с Ленькой одно целое, и ей трудно, потому что он очень хороший… Так приходите на Южную базу!
Иду по городу с таким ощущением, словно вокруг сбывается давно увиденный сон. И пустырь на месте Дворца бракосочетаний воспринимается как случайный провал: в чертежах-то я Дворец видел! Даже показывал тебе, Марика: помнишь, когда наш теплоход приближался к Тольятти, я вглядывался в темноту безлюдного поля и, казалось, различал контуры знакомого мне по проекту огромного высотного города, плавно спускающегося к берегу?
— Видишь, видишь? — спрашивал я тебя. — Ах, какой город! Эта призма на набережной — гостиница. Не считай этажи, я знаю — их двадцать три. А там, в отдалении, над стройным единством кварталов — двадцатипятиэтажный инженерный центр автозавода. Смотри, как заботливо сберегли здесь каждое дерево! Город уступами входит в контуры старого бора, и зеленые лапы сосен, подсвеченные огнями улиц, дружески протянуты к домам.
Был поздний вечер, штормило, даже наш трехпалубный теплоход начал раскачиваться под ударами волн. Левый берег ушел, растворился в темноте, усталые красноглазые бакены натужно подмигивали среди волн. Начиналась гроза, дождь прогнал с палубы всех солидных людей, и только какой-то парень да мы с тобой остались мокнуть под брызгами, которыми косой ветер щедро обдавал наши лица.
Одинокий катерок, наверно, с такими же, как ты, гидрологами, отважно мчался наперерез горбатым гребням. Он то скрывался в пенном сумраке, то вновь возникал, выхваченный из темноты очередной яростной вспышкой…
Во вспышках молний мы и увидели город. Он не был голубым: светлые, блестящие стены его домов казались то лиловатыми, то ослепительно белыми. Но он был прекрасен, весь, от крайней обрывистой грани домов до дальней перспективы, открытой стопятнадцатиметровой шириной автострады…