— Да, все вокруг ведомственное. Предприятия отличные, а вокруг них кто во что горазд. Хоть начинай… национализацию! — поддержал меня Досаев. — Вот новый город будет хорош — по единому плану…
Помолчали. Каждому по-своему привиделся будущий город.
— Холодно у тебя в машине, — сказал Улесов шоферу, поеживаясь.
— С закуской плохо, — понял его по-своему и посомневался Клементьев. — Правда, мне-то закуска — дело десятое, ни к чему…
Но сомневались мужчины недолго. А когда Валентина Савинова тоненько завела украинскую песню, остальные дружно подхватили. И так, с песнями, под утро мы докатили до Тольятти и распрощались…
События, разыгравшиеся через несколько часов, рисуются мне вот как: Клементьев, не переодеваясь, отправился на работу. Можно было и не ходить, обошлись бы денек без старшего прораба, но душа-то болит! Ничего, он только глянет, как там дела идут у его экскаваторщиков, — и домой.
Радостно начинался день, уважительно встречали Клементьева друзья и подчиненные:
— Василию Михайловичу! Вчера видали тебя на «Огоньке». Орел!
— Так ли уж? Мы там, как мокрые курицы, маялись, перепотели все, легче сто кубиков грунта вынуть, чем перед камерой посидеть. Ни к чему все это, один перевод времени.
— Не скажи, пускай знают наших. Это ведь на всю страну!
— Ладно, обошлось — и хорошо. Как тут у нас дела? На прессовом самосвалов хватает?..
И пошел рабочий день, играючи, с шутками-прибаутками…
— Ты что такой нарядный, Василий Михайлович?
— Да замучали телевизионщики, будь они неладны, до ночи провозились. Дорога дальняя, гололед, переодеться не успел. Добро бы дело было, а то…
Вроде жаловался друзьям на телестудию, но лишь для того, чтобы услышать уважительные слова. Зашел в ремонтный цех, поспорил с мастером, сам поднялся в кабину, показал, что нужно сделать, доказал. В тепле немного разморило, спускаясь наземь, может, и покачнулся, но все равно — ладный, нарядный, пальто нараспашку и шапка набекрень… Заметил своего начальника, от чистого сердца улыбнулся, подошел. И вдруг услышал:
— Что с тобой, Клементьев? Ты же пьяный на работу явился!
— Да что вы, разве что со вчерашнего маленько осталось…
— Вот-вот! Вчера — прогул, сегодня приходишь пьяный. И при Звезде! Ты же звание позоришь!
— Да я на «Огоньке» был, меня посылали!
— Не знаю, я тебя никуда не посылал.
— Вот командировочное, отметьте там «прибыл-выбыл».
— Кто командировал, тот пускай и оплачивает.
— Да я разве про оплату? Отметьте, чтобы мне напраслины не слушать. Видали, прогульщика нашли!
— Ничего я не буду отмечать. А сейчас, товарищ, Клементьев, уйдите с производства, проспитесь, это я для вашей же пользы советую… Ясно?
— Ясно. Зря цепляетесь! Счастливо оставаться!
Сказал это громко, отчетливо, чтобы все вокруг слышали. И сразу — в автобус, в город, прямиком в партийный комитет строительства.
Не застал ни секретаря парткома Кашунина, ни его заместителя Суворова, а к инструкторам решил не ходить. Обида в душе поостыла, отправился домой — зря и ездил в управление.
А на другой день — ишь, как круто взялись! — готов приказ: «За разложение коллектива… дела передать такому-то… Направить слесарем на ремонт». Туда, значит, где дочка работает, Саша! Хорошо, хоть не к ней под начало, а то и совсем бы срам. А оба сына теперь будут повыше батьки — крановщики, самостоятельные люди!
Пришел Василий Михайлович домой, односложно ответил на вопросы жены, уселся у окна и уперся взглядом в сплошное мутно-белое месиво снегопада. Ничего удивительного, Волга, чай, под окном, не какой-нибудь там Нил.
Распаляя обиду, вспоминал свои заслуги перед страной и все оказанные ему почести, и получалось так, что сами почести сходили за его заслуги. Сейчас вот всей стране показали по телевидению… И ведь не сам лез на глаза, не напрашивался, отказывался даже, сам Кашунин намечал, кому ехать, сам его, Клементьева, в список включил! А потом — такое…
К вечеру пришла домой строгая, длиннолицая, вся в отца, Саша. Наскоро стряхнула с пальто снег, принялась ходить вокруг да около, словно по своим делам. Схватилась за учебники, потом за шитье… Видно, язык так и чешется, но молчит.
Ладно, помолчим, посмотрим, кто дольше выдержит! Она обмотчица в ремонтном, еще и секретарь комсомольский, всюду бывает, небось уж наговорили ей про отца всякой всячины. Она и уши развесила, поверила!
У, отцовское отродье, то начнет говорить — не остановишь, а то бродит, как онемелая! Рассудительная удалась не по годам. И видом норовит раньше срока в старухи записаться: выкрасила себе волосы до полной белизны, ходит седая, как ведьма старая…