Каждый новый день начинался с пинков. Ими же и заканчивался. Но первый день в памяти пленника отложился сильнее последовавших за ним.
Хозяин вытащил его из типи и начал громко тараторить, сопровождая свою речь выразительными жестами и редкими вкраплениями испанских слов. Хозяин постоянно указывал пальцем на группу женщин, сидевших невдалеке и занимавшихся отделкой бизоньих шкур. Пленник какое-то время смотрел на него недоумевающим взглядом. Но извечные una mujer[1] и a trabajar[2] сделали свое дело. Белый человек понял, чего от него требуют. Идти к женщинам и приниматься за работу.
Он встал на ноги и послушно побрел в указанную сторону. Скво встречали его презрительными смешками. Он не ждал иного к себе отношения с их стороны. Сел рядом с одной из них – средних лет упитанной бабой со злющим лицом и острым взглядом маленьких глаз. Она что-то сказала ему на языке племени. Суть сказанного стала ему ясна лишь, когда она своим скребком из бизоньего рога стала водить по жесткой шкуре. Вперед-назад, вперед-назад. На первый взгляд, ничего сложного. Так он и подумал. И лишь к концу этого долгого тяжелого дня понял, насколько ошибался.
Поначалу он даже пытался приспособиться к этому тяжкому труду, все время убеждая себя в том, что уж на это у него точно хватит сил. Всего-то скоблить шкуры. Но спустя час казавшееся бесконечным однообразие этого дела, боль в спине, не разгинавшейся долгое время, и онемение постоянно согнутых пальцев изменили его мнение. Изредка, чувствуя очередное защемление в суставах или острую боль в костях, он издавал непроизвольные стоны, что весьма веселило женщин, следивших за каждым его движением и стегавших тростью за малейшие промахи. Они отпускали в его адрес сальные шуточки и подолгу что-то обсуждали, то и дело тыкая на него пальцами. И все же то умение, с которым они выполняли столь сложную работу, не могло не впечатлять.
В группе из шести мастериц, большую часть которой занимали женщины зрелого возраста, нашлось место и двум девушкам лет семнадцати. Их присутствие немало удивило пленника. Неужели эти жестокие варвары заставляют вкалывать и их! Обработка шкур сильно отличается от поручений в духе принести воды из ручья или наносить хвороста к костру. Здесь важно быть внимательным. Иначе можно все испортить одним неловким движением.
Он контролировал каждое свое движение. Хотя это давалось ему с большим трудом. Он видел, как одна из девушек за проявленную неосторожность получила увесистую оплеуху от безобразной толстухи. Та хорошенько отругала ее и, судя по всему, велела отправляться в палатку. Она повиновалась. Приблизилась к типи, покрытой одной из тех самых шкур, над которыми сейчас так усердно трудилась. Подняла полог и вошла внутрь. Обратно вышла уже с плетеной корзинкой в руках. Направилась в сторону леса. Наверное, будет собирать плоды опунции или стручки рожкового дерева, или еще какие-нибудь коренья. Тогда он подумал, что это больше похоже на проявление милости, чем на полагающееся в таком случае суровое наказание. Но со временем узнал, что таким образом женщина указала на никчемность своей воспитанницы. Причем, на глазах у своих подруг. Ожидалось, что это заставит юную особу задуматься о своей неряшливости и исправиться в этом отношении. Как оказалось, такая мера воспитания пошла ей на пользу. Больше девушка не портила столь ценного материала, как бизонья шкура, и всегда проделывала работу со своеобразным изяществом.
Когда он отскоблил со шкуры жир и остатки мяса, одна из женщин посыпала ее щелоком. Древесная зола размягчала плотно сидевшие в шкуре ошметки жира. Но прежде, чем пустить в ход золу, потребовались часы на то, чтобы стоя на коленях, скрести тупым обломком рога жесткую шерсть.
Покончив с посыпкой, индеанка что-то сказала ему повелительным тоном на куцем диалекте кайова. Он не понял ни слова. Тогда ее лицо приняло оскал взбешенной пантеры. Она обрушилась на него с проклятиями и больными ударами длинной трости. Он вскочил на ноги. Она стала прямо против него, не переставая орать во все горло. Спасло лишь наличие красноречивых жестов. Краснокожие - мастаки изъяснятся знаками. Когда женщина перестала вопить на него, как раненый зверь, он пошел к выходу из лагеря. Собирать топливо для вечернего костра. Занятый каторжным трудом, он не заметил, как уже давным-давно перевалило за полдень. Все время он находился на виду у женщин, занятых своим делом, и людей, сновавших по лагерю. Пленник гнал от себя мысли о побеге.
Недавно здесь промчалось бизонье стадо. Судя по всему, еще до того, как дикари совершили свой грабительский набег. Прерия была усеяна засохшими фекалиями – лучшим сырьем для разведения огня. Тяжело вздохнув, он снял с себя вонючую рубаху (когда-то белая она теперь стала грязно-серой) и принялся собирать в нее бизоньи лепехи. Нашлось время для раздумий. С тяжелым сердцем вспоминал о прошлом.
Поначалу он не замечал двух других белых пленников неподалеку от себя. А когда поднял голову, увидел, что они заняты тем же, чем и он сам. Ходят из стороны в сторону, уткнувшись глазами в землю, и подбирают отходы цвета терракоты. Они тоже заметили его. Какое-то время попросту стояли и смотрели друг на друга. Они всегда ходили вместе. Братья или друзья. Скорее уж друзья. На братьев они совсем не похожи. Он не знал их по прежней жизни. Вероятно, на ярмарку в Даллас они приехали из ближайшего быстро развивающегося поселения со своими отцами – фермерами, торговцами или погонщиками мулов, ищущими шанс улучшить свою жизнь. Наверняка, их отцы были героями революции. В те годы каждый второй житель Техаса, если в свое время и не участвовал в боевых действиях против мексиканской тирании, то, по крайней мере, считал себя защитником канувшей в лету республики.