Но это все в прошлом. А сейчас потомки этих самых героев борьбы за свободу изнывают под гнетом дикарей, которым чуждо всякое проявление цивилизации.
Молчаливое разглядывание друг друга прекратилось резкими окриками хозяев этих ребят. Они поспешили к лагерю, опасаясь побоев за свое промедление.
Эта мимолетная встреча, в которой никто из них не произнес и слова, быть может, должна была повергнуть его в еще более глубокое уныние. Но она, напротив, вселила в него надежду. Видя представителей своей расы в столь же тяжком состоянии, он стал надеяться на лучшие времена. Призрачная надежда. Глупости, и только. Но это уже хоть что-то. Он чувствовал, что иначе сойдет с ума. Пусть надежда будет призрачной. Лишь бы она была. Хотя ожидание лучших времен сейчас скорее походит на несбыточную мечту. Пусть так.
Рубаха наполнилась. Пришло время возвращаться в лагерь. Лепехи он отнес к жилищу хозяина. Зашел в палатку и разложил топливо в ее центре. Снова надевать на себя рубаху, окончательно превратившуюся в сгусток самого разнообразного смрада, он не стал. Выйдя из типи и глянув на группу женщин, с которыми работал весь день, увидел, что толстуха злорадно ухмыляется и зовет его к себе манящим (едва ли его назовешь таким) движением пальца. Он подошел к ней. Продолжая улыбаться, она указала ему на осточертевшую шкуру. Он пожал плечами. Хотел спросить «чего тебе от меня надо», но не знал, как обратиться к этой ненавистной бизонихе. Думал бросить пару слов на испанском, но не сделал этого. Сил не осталось. Толстуха все пыталась ему что-то объяснить на своем языке, но он ничего не понял.
Тогда девушка, весь день проработавшая с этими умелицами выносить мозг и наблюдавшая за тем, как «бизониха» отругала ее подругу, встала и подошла к нему.
-Ella dice, piel no lista. Necesito eliminar grasa.[3]
Не самое лучшее произношение. Но ему вдруг все стало ясно. И он удивился тому, от кого услышал столько испанских слов за один присест. Много ли еще тайн хранят эти примитивные дикари?
Он кивнул.
-Me di cuenta.[4]
Девушка вернулась к своей шкуре и заняла свое место в кругу работниц.
Он сел рядом с толстухой, взял в руки скребок. Принялся за работу. Женщина какое-то время посидела с ним, следила за тем, как он выполняет работу. Пленник справлялся и делал все в разы лучше, чем раньше. Удовлетворенная этой ревизией, она поднялась и проследовала к рабочему месту.
Одна шкура стоила ему целого дня. Одного напряженного и невероятно тяжелого дня. К вечеру он заметил явный прогресс. Со скребком управлялся в разы увереннее, чем раньше. Руки привыкли к надлежащему в отделке шкур положению, как и спина. Боль очень редко давала о себе знать.
Когда опустились сумерки, толстуха взяла его шкуру и отправилась к костру, разведенному мальчишками примерно его возраста. Они сидели в кругу, имитировали военный совет. Один за другим делились историями о том, как ухитрялись умыкнуть кусок оленьего мяса из-под носа у женщин или стащить револьвер взрослого воина. В свете костра «бизониха» вертела в руках шкуру, рассматривая ее со всех сторон. На ее лице читалось довольство, хотя она и старалась ничем его не выражать.
Она махнула ему в сторону хозяйского типи. Он медленно поплелся к палатке. Чувствовал облегчение. Но понимал, что завтра снова придется заниматься тем же.
Насчет завтрашнего дня он не ошибся. Но казавшийся непосильным труд теперь давался намного проще, чем прежде. Как и впоследствии
[1] Женщина (исп.)
[2] Работать (исп.)
[3] Она говорит, шкура не готова. Надо убрать остатки жира (исп.)
[4] Я понял (исп.)