Еще машина не остановилась, Андрей распахнул дверь и выскочил на асфальт.
— Андрюша, разве так можно! — укоризненно крикнула ему вслед Таисия Федоровна.
— Молодые еще, горячие, — подытоживая то, что слышал и видел, хмуро заметил шофер.
Андрей вбежал в темное здание автовокзальчика. На дощатом диване дремали две старушки в черных платках, у их ног стояли объемистые рюкзаки.
«Уехала? Расписание, где расписание?» — он шагнул к желтому, заляпанному чьими-то грязными пальцами листку, приколотому кнопками над полукруглым фанерным окошечком кассы, и не сразу нашел нужный рейс, хотя их всего было четыре. Первый автобус уходил, в половине восьмого. В это время Люба была еще дома, второй автобус шел в четыре часа. «С ним она уехать не могла», — Андрей беспомощно осмотрелся.
— Припоздал, что ли? — спросила его одна из старушек.
— Нет, я не еду, — торопливо ответил Андрей.
— А кто едет? — с простодушной прямотой поинтересовалась вторая старушка.
— Пока еще никто, — Андрей выскочил на улицу.
Мать приоткрыла дверцу машины.
— Она там?
— Нет.
— Где же она?
— Не знаю. Автобус идет через полчаса.
— Может, передумала?
— Нет, мама, ты не знаешь Любу. Раз она решила, то…
— Я уже слышала, — Таисия Федоровна резко перебила сына, — вернее, я постоянно слышу, что она… Впрочем, я сейчас думаю не о ней, а о ребенке. И делаю все только для него. Надеюсь, ты это понимаешь?
— Да.
— Ну, так что же ты стоишь?
— А что делать?
— Господи, ну до чего же вы все беспомощные, а еще чего-то мните о себе! — Таисия Федоровна скрылась в дверях вокзала; когда она вышла, то по ее расслабленному лицу Андрей понял: мать что-то знает.
— До Ивантеевки едут всего две бабушки и еще одна девушка, — мать выдержала паузу, — в положении, как сказала мне кассирша. Она у нее поинтересовалась: не будет ли ее тошнить, а то часть дороги ремонтируют, и автобус сильно трясет. А на четырехчасовом все едут с работы, и по дороге он набивается полный. Но она все равно взяла билет. Значит, если решила ехать, то придет. Ждем до четырех часов.
Таисия Федоровна села в машину. Андрей прошелся по маленькой привокзальной площади, присел на красный пожарный ящик с песком. «Лучше бы сразу выполнить это ее желание. Пожила бы недельку и вернулась. Бывает же у человека такая причуда, страсть. Удовлетворит ее, и все идет, как прежде. Об этом, кажется, у Фрейда говорится. Тогда, две недели назад, все было бы гораздо проще и безопаснее. Да, безопаснее», — Андрей посмотрел на вокзал, который был такой же маленький и невидный, как и деревни, в которые ходили от него автобусы. С правого бока, где, наверное, располагался буфет, возвышалась пирамида ящиков; на одном из них кто-то сидел, в очертаниях фигуры Андрей уловил что-то знакомое и побежал к вокзалу.
Люба сидела на ящике из-под ситро и медленно, погруженная в свои мысли, жевала пирожок с повидлом; Андрей остановился шагах в пяти — он не узнал ее лица, как-то разом постаревшего, чужого; он чувствовал себя на этом вокзале посторонним, а Люба, и он это тоже сразу понял, была своей; он не сумел бы так вот легко и естественно пристроиться на ящике и покорно ждать автобус, и Андрей вспомнил, что Люба три года каждую субботу уезжала с этого вокзальчика домой, в Ивантеевку, и старое здание с облупившимися стенами было для нее началом дороги домой.
— Люба, — опасаясь, как бы не напугать жену столь внезапным появлением, тихо позвал Андрей.
— Я тебя давно увидела, когда ты на пожарный ящик сел, — она смотрела не на него, а на его ботинки, — зачем ты пришел?
— Любаня!
— А что мне оставалось делать? — грустно спросила она и опустила руку с пирожком.
Андрей обернулся — поодаль стояла Таисия Федоровна. Спокойная, собранная, она подошла ближе.
— Люба, мы отвезем вас на машине.
— У меня уже есть билет, — Люба достала из кармана плаща розоватую бумажку и выставила ее перед собой, словно пыталась ею защититься.
— Садитесь в машину, — властно сказала Таисия Федоровна.
Люба подчинилась. Ехали молча. Даже шоферу это показалось странным, он несколько раз смотрел то на свою начальницу, ожидая, что она что-нибудь скажет, то на Андрея, но тот отворачивался к окну. Люба сначала безучастно глядела перед собой и, лишь когда машина запрыгала на разбитом тракторами проселке, припала к стеклу и, ни к кому не обращаясь, сказала: