Елена склонила голову, потерла переносицу. Неожиданная головная боль укусила за виски, тронула затылок острыми коготками.
— Именно поэтому, — глухо выговорила она в тоскливой безнадежности. — Потому что я не слуга. Не куртизанка.
Бесполезно. Все бесполезно. Флесса умна, очень умна. Опытна, даст миллион очков вперед лекарке в борьбе за что угодно. Она дочь властителя и с детства обучена править, выживать, купаться в интригах как акула в море. Но в ее мире нет такого понятия как…
Как…
Господи, боже.
Елена задохнулась, понимая, что забыла, как это сказать на родном языке. Это было дико и страшно — чувствовать себя немой, даже хуже чем немой. Представлять что-то и не иметь возможности дать этому имя, выразить словами.
В ее мире?
Нет, и в моем теперь тоже.
Флесса ждала продолжения, сердито раздувая ноздри, словно капризный малыш, готовый расплакаться из-за сладости.
— Я свободный человек, — сказала Елена. — И я с тобой, потому что таково мое желание. Я хочу быть с тобой. Видеть тебя счастливой. Дарить радость… и удовольствие. Хочу просыпаться под утро и смотреть, как ты спишь. Если провести ногтем по кончикам волос над глазами, ты смешно морщишь нос. А если коснуться твоих губ чуть-чуть, самую малость, ты улыбаешься, не просыпаясь.
Флесса молча смотрела, ее нижняя челюсть даже на вид казалась жесткой, вырезанной из камня. Елена торопливо говорила, стараясь удержать словами чувства, задержать их, как воду ситом.
— Если ты заплатишь мне хотя бы раз… тогда я стану твоей слугой. И все это уйдет. Закончится. Останется купля и продажа. Торговля поступками, словами. Однажды я не захочу ничего тебе продавать. А ты решишь, что товар слишком дорог и можно поискать другого продавца.
Флесса двинула челюстью в чисто мужском жесте, как боец, готовый ринуться в бой. Посмотрела в глаза Елене, взгляд был остер и резал как осколки синего алмаза. Герцогиня приоткрыла рот, и Елена быстрым движением накрыла ее губы кончиками пальцев.
— Да ты же!..
— Пожалуйста!
Это прозвучало одновременно, два возгласа слились в один. И Елена увидела, что Флесса машинально схватилась за рукоять кинжальчика. Того, что казался игрушкой, но мог убить с неотвратимостью настоящей стали. Господи, пусть будет проклята Ойкумена, пусть сгорит в аду этот страшный мир, где красивая молодая женщина видит в резком движении сначала происки убийцы, а уж затем ласку.
— Пожалуйста, — тише повторила она. — Не надо говорить того, что собиралась. Потому что сказанного не вернуть. И мы обе будем это помнить. Если ты действительно хочешь, скажи потом. Обдумав все, в холодном рассудке.
Флесса чуть ссутулилась, будто надувная игрушка, из которой выпустили немного воздуха, самую малость, ровно столько, чтобы фигура потеряла прежняя четкость и упругость. Герцогиня словно прибавила лет пять, а то и поболе. Преувеличенно медленно, как-то подчеркнуто Флесса взяла руку Елены, отвела в сторону от губ, как можно дальше, на длину вытянутой руки.
— Уходи.
Одно слово, всего лишь одно слово, холодное, как лед с вершин гор в центре материка. Отчужденное, как… как другая сторона луны.
— Как пожелаете, госпожа, — Елена чувствовала, что сейчас не время для дружеских и тем более любовных слов. Чем больше строгой, официальной отстраненности, тем лучше. Как там говорил Мурье, что-то про многообразие сущностей аристократа…
Господи, ну почему все так сложно?! Почему с Шеной все было просто и легко, как теплая волна у пляжа из мягчайшего песка. И ехидный голосок в глубине души прошептал: а может именно поэтому все непросто? Потому что с Шеной им было дано лишь несколько часов счастья. Чистые эмоции, ничего более. А потом смерть и лишь воспоминания. Не живой человек, а его романтическая тень, память о счастье.
Здесь же совсем, совсем иное дело.
— До свидания.
— Ты придешь к портному? — спросила Флесса, опять уставившись куда-то вбок и сложив руки на пряжке расшитого мелким бисером пояса.
— К портному? — переспросила Елена, увлеченная самоанализом и потому не включившись сразу в суть вопроса.
— Турнир близится, осталось несколько дней, — взгляд герцогини оставался тусклым и отстраненным. — Послезавтра белошвейки будут меня обшивать. Приходи…
Она прерывисто вздохнула, словно очередное слово застряло в горле, не желая выходить на свет.
— По… ж…
— Я приду, — пообещала Елена, и увидела, как жестокая ярость в синих глазах на мгновение дрогнула, словно едкий раствор кислоты оказался разбавлен каплей благодарности. За то, что гордой и властной повелительнице не пришлось ломать себя до конца, выговаривая слово, которое она вряд ли говорила кому-нибудь помимо сурового отца.