— Значит, будем тянуть жилы, а затем удушение петлей на станке с рычагом и размеренным поворотом, — деловито сообщил тюремщик, закончив сверяться с мудростью веков.
— Других родственников нет, казнь не публичная, — подсказал писец. — Значит, если наказания условно равноценны, уведомление судьи о замене наказания не требуется. Одобряется задним числом.
— Точно! — просветлел жирным ликом тюремщик. — К заходу солнца управимся, ничего отвалиться не успеет, — он посмотрел на опешившего убивца и с той же усталой деловитостью вопросил. — Каяться будем? В самый раз, пока наш поп не ушел. Смотри, потом его повезут на восточный конец, мастер Квокк там фальшивомонетчиков будет варить. А это дело долгое, на цельный день, пока вернется, ты уже закончишься.
Матереубийца завыл, совершенно утратив человеческий облик, клацая желтыми зубами как гиена.
— … не допускающим разнотолкований способом отказался от покаяния, — бормотал себе под нос немолодой и подслеповатый писец, для быстроты он отложил перо, взял церу и стилос, чтобы затем, без спешки переписать все начисто без ошибок. — Чем отяготил… и усугубил…
Он глянул поверх церы на тюремщика, напомнив:
— Надо предложить трижды. Иначе не считается.
— А… ну да. Трижды, — буркнул тот, поднял руку с выставленным пальцем. — Это, значит, первый раз был. Каяться будешь, убогий?
Злодей орал. Тюремщик отогнул второй и третий пальцы, пошевелил ими, будто от смены перспективы число могло измениться.
— Исповедь, покаяние, еще не поздно.
Убийца выл.
— Троекратное предложение, — бурчал писец, водя палочкой по воску. — Отклонено. Все, записал.
— Ладно, потащили, — вздохнул тюремщик.
Молчаливые помощники сноровисто затолкали убийцу в рогожу, похожую на смирительную рубашку, затянули ремни, бодро потащили на выход. Считалось, что квалифицированный преступник не может идти на казнь своими ногами, чтобы не осквернять землю. В свое время это вызвало оживленные споры, поскольку тюрьма то находилась под землей, а носить тяжести никому не хотелось.
— Здесь, будьте любезны, — указал писец. Елена привычно поставила крестик напротив своего имени в приложении о безуспешном лечении к приказу о смертной казни.
— Благодарствую, — дежурно сказал писец, собирая принадлежности в кожаный сундучок, похожий на саквояж.
Оставшись одна, Елена с облегчением выдохнула, отерла лоб предплечьем, чтобы не испачкать лицо в крови. Качнулась на месте, склоняясь вправо и влево, растягивая поясницу. Динд кашлянул, напоминая о своем присутствии.
— Да, слушаю тебя, — сказала забывшая о нем лекарка, пытаясь не выдать раздражение. Она устала, спина болела, надо было вымыть руки, ополоснуть стол от крови и мочи. В такие — удручающе частые! — моменты перспектива записаться на полное содержание Флессы уже не казалась такой уж неправильной.
— Люнна… — выдавил помощник палача. — Люнна.
— Да, — повторила Елена.
«Господи, как я устала»
Строго говоря, если бы Динд набрался храбрости хотя бы на месяц раньше и в более романтичной обстановке, определенные шансы у него имелись. Парень был красив (ну, по крайней мере, симпатичен), ухожен, не пренебрегал угодным Параклету мытьем, а также сменой одежды. Профессия… а что профессия? Когда ежедневно возишься с переломами, ранами, ожогами, штопаешь порезанных бандитов и вскрываешь гнойники в жопе, планка допустимого сильно опускается. А Елена устала быть одна, во всех смыслах.
В такие минуты людям свойственно делать ошибки, завязывать отношения, которым завязываться не стоит. Однако юноша не успел, Елена уже отдала Флессе пусть не сердце, но, по крайней мере, все умножающую симпатию и верность. И передумывать не собиралась.
— Я…
— Да, — повторила Елена в третий раз, чувствуя лишь тоскливое раздражение и желание, чтобы эта сцена, наконец, закончилась.
— Пойдешь со мной на Турнир? — Динд решился и сказал, как в прорубь нырнул, без оглядки, с отчаянным блеском в глазах.
— Чего? — не поняла лекарка.
Она, в общем, ждала чего-то подобного, однако процесс ухаживания следовало начинать с вещей «полегче». Приглашение женщины на сугубо мужское мероприятие вроде кулачных боев, стравливания гиен и тем более Турнира Веры, приравнивалось к предложению брака. Собственно в отношении вдов так обычно и делали, чтобы избежать конфуза и оставить возможность отступления для обеих сторон. Елена с ее образом жизни, финансовой самостоятельностью и мужскими штанами, конечно, считалась не совсем женщиной, в отношении нее критерии несколько размывались. Тем не менее, заход был серьезным, далеко выходящим за рамки «а потом на сеновал». Это была претензия как минимум на совместное проживание с целью проверить взаимную способность к зачатию и деторождению.