Так и не повернувшись к Флессе спиной, не отпуская рукоять ножа, Елена отошла к двери, нащупала вслепую ручку в виде лошадиной головы. Мурье ждал снаружи и прежде чем выпустить лекарку, заглянул внутрь, чтобы удостовериться в здравии госпожи. Он замер, непонимающе переводя взгляд с лекарки на герцогиню и обратно. Флесса стояла без движения, молча, прикрыв щеку рукой. Грызун открыл и закрыл рот, словно хотел попросить инструкций, однако опасался привлечь гневное внимание повелительницы. Наконец все же решился.
— Прикажете задержать?
Выдержав кажущуюся бесконечной паузу, Флесса покачала головой, очень слабо, едва заметно. Но Мурье заметил.
— Иди отсюда, — буркнул он гостье.
Елены хватило на то, чтобы выпрямившись до хруста в позвонках спуститься по лестнице. Держа гордую осанку, пройти по улице, свернуть за угол. Отправиться еще куда-то, все равно куда, главное подальше, чудом расходясь с прохожими. Одну улицу или две, она не могла сказать. В глазах темнело, образы города неумолимо расплывались, как в подступающем тумане. Наконец, Елена привалилась к стене за очередным поворотом, где поблизости не было людей. Сняла кепку и горько заплакала, прикрывая лицо дрожащей ладонью.
— Не думал, что увижу тебя снова, — проскрипел Фигуэредо. — Кажется, это входит в моду среди моих друзей. Исчезать бесследно, а затем воскресать удивительным образом.
Он оперся локтем на косяк двери, словно мастеру было трудно поддерживать себя в вертикальном положении. Фехтмейстер часто моргал, глаза слезились, для них был чрезмерно ярок даже умирающий свет вечернего солнца.
— Мы никогда не были друзьями, — с удивительным спокойствием напомнил Раньян. — И даже не встречались.
— Все мы предались одному богу, — заметил Чертежник, улыбаясь как паралитик, одной стороной рта. — Все друзья и братья в едином служении.
— Никогда не понимал этого, — с той же прямолинейностью сообщил Раньян. — Вы, старая школа, всегда делали из убийства культ. Зачем?.. Какой в этом смысл?
Чертежник засмеялся, ему не удавалось вдохнуть по-настоящему глубоко, так что получилось мелкое и противное хихиканье.
— Венсан тоже не понимал, — выдавил он в промежутке между приступами болезненного смеха. — До определенной поры. Затем понял. Поймешь и ты, со временем.
— Возможно, — пожал широкими плечами Раньян.
Бретер как обычно казался огромной летучей мышью — в черном плаще, с длинными иссиня-черными волосами, свободно распущенными, без выбритых висков. Лицо скрывалось под шляпой-треуголкой с отвернутыми полями.
— Я вижу, ты не изменяешь себе, — Чертежник двинул бровью, качнул головой в сторону молчаливого слуги, что держал наготове меч хозяина. — «Турнирный» на виду, чтобы отвлекать внимание, а ножи под плащом. Всегда готов к бою?
— Как все мы, — снова пожал плечами бретер. На бесстрастном лице наконец отразилась некая эмоция — сдержанное нетерпение.
— У меня не так много времени. И есть неотложное дело к тебе.
— Ну… — Чертежник ненадолго задумался. Раньян терпеливо ждал.
— Заходи.
Глава 22
Ненависть
На исходе второго дня новой рабочей недели Елена решила, что пора бы сходить в церковь. Лучше всего в Храм, самый большой, самый красивый, самый-самый во всей Ойкумене. Потому что больше так нельзя, просто невозможно.
Разрыв с Флессой и ее слова ранили так, что казалось, лучше бы герцогиня ударила кинжалом. Динд страдал, пытаясь делать это скрытно, однако, в силу бесхитростности и молодости, его конспиративность превращалась в противоположность. Вся тюрьма уже перешептывалась, что, видать, некая девица таки разбила сердце юноше. Вроде пока еще никто не догадался, кем была та девица, но это лишь вопрос времени.
Пропал еще один тюремщик с нижних этажей, и Дворец-под-Холмом снова встал на уши. Кроме того личный состав и без того был перегружен, а теперь городская стража массово хватала бунтарей, причастных к «медным слухам», а также просто невезучих людей, которые оказались рядом с беспорядками. Процветало доносительство, допросчики трудились, не покладая рук и прочего инструментария, а разбираться с эксцессами их усердия приходилось Елене.
Несчастный Динд глядел и страдал, мастер Квокк бесился от нарушений распорядков и роста увечий, причиняемых вымотанными работниками, но Елена оказывалась глуха ко всему. Ее мысли занимал совсем другой вопрос. Лекарка ждала «обратки», скорой и безжалостной.
При всей романтичности так скоропостижно завершившихся отношений, женщина ни секунды не обольщалась относительно юной герцогини. Уже самого по себе разрыва не по ее воле было достаточно, чтобы глубоко уязвить и оскорбить аристократку. А уж пощечина не оставляла выбора и сомнений — Флесса будет мстить, с предельной жестокостью. И надо было что-то делать…