А что делать?..
Накладывая повязки, зашивая порезы, прикладывая компрессы к синякам, смазывая ожоги целебными мазями, Елена раз за разом приходила к одному и тому же выводу — надо бежать. В Мильвессе было не так уж плохо, в последние месяцы даже и хорошо, однако все подходит к завершению. Похоже, закончилась и ее жизнь в качестве горожанки, столичной лекарки.
А все только-только наладилось…
Хуже всего был червь сомнения, который грыз душу, подползая исподтишка, напоминая — а ведь все могло сложиться совсем иначе, куда счастливее и спокойнее. Чуть меньше самолюбивой гордости, чуть больше конформизма, чуткости к пожеланиям властной и могущественной любовницы… Воображение рисовало картины вероятного, однако, неслучившегося будущего. В нем Елена, как и предсказывала месяц назад квартирная хозяйка, просыпалась на простынях из атласа, завтракала с золотого блюда. Могла вообще не работать, могла заниматься не слишком обременительной практикой, которую обеспечивала грамота цеха. Могла все. Ну, или почти все. Во всяком случае, намного больше, чем сейчас, включая более продолжительные занятия у Чертежника, не урывками, по свободным вечерам.
Кажется, собирался снег, тучи едва ли не царапали высокие шпили башен. Будет первый снег в том году, слишком поздний для посевов, издевательский вестник грядущего недорода. Елена замерла на перекрестке, пережидая шествие церковников. Это было что-то вроде крестного хода с восславлением одного из Атрибутов. Монахи шли длинной колонной, по трое. Для земного человека выглядели служители культа очень забавно, словно их собрали из кусочков разных культур. Одеждой слуги Единого смахивали не то на степняков, не то на буддийских монахов.
Степняки — потому что вместо ряс носили особого покроя стеганые халаты с большим треугольным клапаном во всю грудь на одной деревянной пуговице. Халат подпоясывался широченным кушаком-сумой и годился практически для любой погоды, символизируя готовность переживать лишения и нести слово Божье, куда и когда угодно. Поверх надевалась цепь со знаком Пантократора, обычно разделенное горизонтальной перекладиной кольцо, символ того, что господь повелевает всем, что в небе и на земле.
Буддисты — потому что канон предписывал вместо шляпыносить широкую налобную повязку, где традиционными литирами вышивались символы прихода, а также что-нибудь религиозное. Волосы, как правило, отпускались ниже плеч и заплетались в мелкие косички, по числу заученных Атрибутов и священных текстов-комментариев к ним. Полный набор составлял ровно шестьдесят шесть кос, а когда брат начинал от старости лысеть, он брил голову, опять же как буддист, ибо негоже оскорблять канон видом жиденьких патл. Впрочем, некоторые культисты брились целенаправленно, несмотря на вполне пристойные шевелюры, а по слухам вообще избавлялись от волос на теле. Это было как-то связано с движением неких «Демиургов», которые были не то разновидностью официальной религии, не то сектой. Судя по слухам, агрессивной и жесткой. Во всяком случае когда речь заходила об очередном забрасывании камнями лавочек адептов Двух или особо яркой проповеди, рядом всегда упоминались Демиурги. У лысых в кольце на цепи была не перекладина, а восьмиконечная звезда, символизирующая уже мирское господство Пантократора на все стороны света.
Елена машинально коснулась пальцами груди, там, где под курткой висели на цепочке разрубленные монеты с Пустоши. Подумала, что надо бы купить себе пантократорское кольцо и надевать открыто, чтобы не выделяться среди горожан. Как правило жителям столицы было плевать на внешние атрибуты, если человек не носил открыто символику Двоих, по умолчанию подразумевалось, что он верит в Единого. Однако с учетом всеобщей нервозности следовало проявить больше предусмотрительной осторожности.
А еще Люнна подумала, что эти церковники довольно странные, непривычные. В большинстве своем они не носили косичек Джа, однако не сверкали зеркальными лысинами. Мрачные дядьки, шагающие в колонне, стриглись почти как солдаты, кто-то под «горшок», а кто-то и в «конскую гриву», которая закручивалась в амортизирующий подшлемный валик. Выглядело это не сказать, чтобы угрожающе… скорее непривычно и зловеще. Армейского вида колонна из безоружных служителей господа была одета в халаты одинакового темно-коричневого цвета, шла в полной тишине, без привычных песнопений, лишь выбивая четкий ритм деревянными подошвами. Время от времени строевые монахи останавливались и стучали левым кулаком в грудь, одновременно воздевая к небу большой палец правой, указывая, что господь един в их сердцах.