— Не-на-ви-жу, — прошептала Флесса в перерывах между судорожными вдохами. Она глотала воздух, как утопающий, что поднялся из глубины навстречу жизни, избегнув смерти. Тонкие пальцы крепко сжимали лицо Елены, причиняя боль, оставляя синяки, но лекарка не чувствовала этого, сжигаемая пламенем в крови.
— Если еще раз… — пальцы Люнны обхватили запястья Флессы, сжали как наручники. — Еще раз назовешь меня шлюхой…
Синее пламя в глазах герцогини столкнулось с темнотой карих зрачков Люнны, растворилось в них, тая ускользающими искорками. Елена поставила подножку четко, умело, как в фехтбуке, опрокинув Флессу на широкую и жесткую кровать, насела сверху прежде, чем противница успела высвободиться из захвата.
— Да что ты… — возмущенный крик Флессы иссяк на губах Елены, растворился в новом поцелуе.
Лекарка перехватила инициативу, решительно перевернула герцогиню лицом вниз, прикусила кожу на шее, открывшейся между воротником и линией волос. В движении не было нежности, лишь жестокая страсть и утверждение власти, так мяур прихватывает жертву, обездвиживая.
— Что… Ты… — вымученно вздохнула Флесса, разрываясь меж двух желаний — освободиться и отдаваться.
— Это бунт низшего сословия, — прошептала Елена.
Дворянка дернулась, пытаясь освободиться, но ученица фехтмейстера была готова и не позволила.
— Когда простолюдины восстают, они врываются в замки, усадьбы…
Треск рвущейся материи аккомпанировал горячечному шепоту, наглядно иллюстрируя тезис о разрушениях.
— … И творят жестокое насилие…
Чтобы воплотить в жизнь отражение бесчинств и насилия, пришлось взять шею Флессы в плотный захват. Сделала это Елена методологически неверно, к тому же, крепко сжав талию аристократки свободной рукой, еще и ослабила контроль. Синеглазая фурия немедленно воспользовалась промашкой и сбросила революционерку, заодно уронив с кровати на жесткий, но дочиста выметенный пол. Теперь воинствующие девы поменялись местами, Флесса оказалась сверху, зажав Елену в позе распятой.
— Бунты всегда подавляются! — голос дворянки сел и звучал низко, с хрипотцой. Лицо залил румянец, а синие зрачки расширились так, словно Флесса сбежала прямиком из «Дюны», накидавшись спайса. Две женщины уже приняли для себя как неизбежное и очевидное то, что смерти нет места под крышей этого дома. Во всяком случае, до рассвета. Однако хотя бы одной следовало уступить, признать капитуляцию, и никто не хотел сдаться первым.
— И мы всегда властвуем. Всегда!
Елена напряглась и свела руки ближе к торсу, выкручивая запястья из хватки герцогини. Но в последний момент расслабилась, закинула руки за голову — воплощение покорности, нежной капитуляции. Флесса наклонилась, дрожа от возбуждения схватки — и не только схватки! — готовая утверждать свое верховенство, как всегда, как и прежде, несмотря ни на что. В ее глазах читался немой вопрос. Легкая испарина выступила на висках, собралась бисеринками на шее. В свете оставшихся свечей увлажнившаяся кожа казалась романтично подсвеченной.
— Поцелуй меня. Как не целовала никого раньше.
В голосе Елены звучали мольба и властный приказ. Она просила, но просьба обжигала как удар кнута, не позволяла сопротивляться, взывая к послушному исполнению. Флесса замерла, и казалось, бешеный стук ее сердца можно было расслышать, даже не прижимаясь ухом к груди. Почувствовать биение, не дотрагиваясь кончиками нежных пальцев. Обычно бледные губы дворянки покраснели так, что касались вишневыми, почти черными.
— Так, чтобы я забыла о том, что было раньше. О твоих… словах…
И Флесса подчинилась, повелевая.
Судорога наслаждения ударила мышцы как электрическим током, выгнула Елену так, что на мгновение она оторвалась спиной от пола, касаясь досок лишь затылком и пятками.
— Никогда больше не смей оскорблять меня, — прошептала Елена. — Никогда. Второй раз… не прощу…
— Ненавижу тебя, — совсем тихо, едва слышно повторила Флесса. — Ты украла мое…
Елена не дала ей вымолвить последнее слово. Забрала в свои губы, поймала на кончик языка. Заставила уже Флессу содрогнуться каждым мускулом, почувствовать укол блаженствующего предвкушения в каждом нерве.
Ненавижу тебя
Не могу без тебя
Кто из них сказал это? Даже не сказал, но выдохнул с мучительным страданием. Кто знает… И лекарка, и герцогиня — каждая была уверена, что услышала четыре заветных слова от другой. И каждая в душе знала, что сама готова была их вымолвить.