— Хорошо.
Они поцеловались снова, легко, словно два перышка коснулись друг друга. Просто желая показать другой, сколь дорога женщина, что сейчас в объятиях. Просто чтобы убедиться самой — «я желанна». Флесса первой оторвалась от чужих губ, поднялась и села на углу кровати. Свеча почти догорела, слабый огонек порождал удивительную игру света и тени, подсвечивал обнаженное тело так, что Елена сжала челюсти до хруста в зубах, превозмогая желание устроить новый поединок сословий. Но для этого уже не оставалось сил. И одного лишь взгляда на холодно-отстраненное лицо герцогини было достаточно, чтобы понять — всякой вещи свое время. И час изысканных удовольствий закончился.
— Ты доверяешь мне? — спросила Флесса. Очень серьезно, очень весомо.
— Да, — Елена машинально подобралась, накинула край простыни.
— Я доверилась тебе, — с той же предельной, убийственной серьезностью вымолвила дворянка.
— И я не обману твое доверие.
Елена сглотнула, быстро моргнула, чтобы не осталось и следа от одной крошечной слезинки. Да, счастье быстротечно, все хорошее заканчивается. И эта чудесная, волшебная ночь, что едва не началась с убийства, тоже подходит к завершению. Остается наслаждаться каждой минутой. Пусть даже они утекают, как песчинки в часах, и осталось совсем-совсем немного.
— Верю. И речь не о том.
— О чем тогда?
Флесса чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то.
— Я хочу, чтобы ты доверилась мне в ответ.
— Что ты хочешь?
Теперь села и Елена.
— Доверия. Веры.
— Я слушаю.
— Будь со мной.
— Я и так с тобой, — Елена не понимала, что происходит, но судя по тону Флессы, творилось нечто значительное и очень важное.
— Нет. Будь со мной сегодня. Отправимся в мой дом, — аристократка говорила короткими, рублеными фразами. — И ты не покинешь его от рассвета до рассвета.
— Но… моя работа… дом… — лекарка подтянула ветхую, хорошо постиранную ткань еще выше, под самый подбородок.
— Доверие, — повторила Флесса. Ее глаза казались темнейшими омутами, которые вбирали свет, не выпуская наружу ни единого лучика. — Я доверилась тебе. Теперь твоя очередь. Если веришь мне, подчинись, без вопросов, без сомнений.
— Как слуга? — Елена все-таки не удержалась и сразу же устыдилась порыва. Ведь лишь несколько минут назад сама предлагала проговаривать все недомолвки. Она погладила Флессу по плечу и виновато попросила. — Извини.
— Извиняю. Нет. Не как слуга. Как человек, которому я открыла сердце.
Вот здесь Елена ощутила нешуточную тревогу. Вспыльчивая, энергичная Флесса казалась целеустремленной, сосредоточенной, как боец на арене. И просьба явно значила для нее многое.
— Ты можешь мне что-нибудь рассказать? — попросила лекарка.
— Позже. Сейчас я могу… лишь попросить.
Елена хорошо представляла, каких трудов стоило это простое, обыденное «попросить» болезненно гордой — как все дворяне — Флессе. Гордой и привыкшей общаться с низшими на языке приказов и наказаний.
— И я прошу, — Флесса взглянула прямо в глаза Елены. Лицо герцогини казалось спокойным и безмятежным, но в синих зрачках, словно запертое пламя, билась мольба. Глаза высокомерной аристократки молили так отчетливо, словно женщина кричала в голос:
«Пожалуйста, я прошу, не заставляй меня дальше унижаться. Я готова, ради тебя, готова даже на это, но пожалуйста… пожалуйста…»
— Я беспокоюсь о Баале, — Елена постаралась придерживаться столь же ровного, делового тона. Спохватилась, что Флесса, скорее всего, даже не знает, кто это. — Хозяйка дома. У нее маленькая дочь.
— Их будут охранять. Дом будет под охраной.
— Ты расскажешь… потом?
— Да.
Елена вздохнула. Словно в такт ее движению, погасла свеча. За прочными ставнями закукарекал первый, самый отчаянный петух, готовый призывать первый солнечный луч, невзирая на то, что сейчас вовсю правили ночные тени.
— Я пойду с тобой, — прозвучал во тьме голос Елены.
Бадас всегда спал чутко, вполглаза, поэтому (в числе прочего) до сей поры оставался жив, при почете и уважении, пусть в довольно специфических кругах. Так что, пробуждение с клинком у горла было ему в новинку и порождало неприятные мысли, даже сомнение относительно ближайшего будущего.
— Доброе утро, — любезно сказала черная фигура, прижимая острейшее лезвие к шее «покровителя». — Хотя, возможно, правильнее сказать «доброй ночи». Рассвет еще не наступил.
Хотя в комнате было прохладно — угли в печке рановато прогорели — Бадас мгновенно взмок от кислого пота. Взгляд его метался от фигуры к мечу и далее к двери, за которой должна бдить стража. И, совершенно очевидно, не бдела. Пальцы левой руки тихонько, буквально по волоску, двинулись к спрятанному за матрацем кинжалу.