— А вот и мой молоточек, — просипела Елена, глупо хихикнув.
Забить молотком бандита оказалось делом непростым. Из-за темноты, сопротивления и усталости каждый второй удар шел вскользь, а то и мимо. Но женщина справилась. На протяжении всей экзекуции номер два орал во весь голос, призывая на помощь и обещая всевозможные кары, причем зачастую в одном предложении, на одном выдохе.
— Ну, с этим все, — сообщила Елена дому и тьме, опустив, наконец, молоток. Кровь и серо-бурая жижа стекали с бойка, шлепались на пол тяжелыми вязкими каплями. Женщина глубоко вздохнула, чувствуя, как легкие наполняет запах бойни. Казалось, на лекарке промокло все, даже нижние портки, не оставив ни единой сухой нити. К губе пристала и не желала отлипать костная чешуйка, выколоченная из бандитского черепа.
— Оружие пролетариата, блядь, — выдохнула она, сплюнув брань вместе с отставшим, в конце концов, фрагментом чужой башки. Вкус железа во рту усилился.
«Я убийца. Я только что убила трех человек» — подумала она и поискала в душе хоть каплю каких-то чувств по этому поводу. Рефлексию, сожаление или наоборот, счастье. Нет, ничего, лишь общее ощущение, что все было сделано правильно. Как должно.
«А, нет» — наконец то вопли разбившегося проникли в сознание, напомнили, что все обстоит немного не так. — «Только двух».
— Ты погоди, — тяжело, переводя дух едва ли не после каждого слова, попросила она ворочающегося в тени бандита. — Никуда не уходи. Я сейчас.
Понимание, что в данном случае станет наилучшим решением, пришло само собой, сразу в виде законченной концепции. А вот чтобы найти в кухне гвозди понадобилось некоторое время. Можно было управиться и быстрее, но Елене казалось, что Малышка и Баала смотрят на нее с молчаливым осуждением, так что отворачивалась, искала почти на ощупь. Однако все же нашла.
— Ты… что… навострилась… паскудина… — и без того не красноречивый бандит номер два торопился сказать как можно больше и убедительнее, ему было страшно и очень, очень больно, так что слова вырывались изо рта вперемешку с брызгами слюны почти неразборчивой скороговоркой.
— Все узнаешь, — пообещала Елена, подступаясь ближе и занося молоток. — Мимо тебя не пройдет.
Чтобы приколотить второго налетчика к полу, забивая гвозди в запястья и предплечья, понадобилось много времени и сил. А ноги оказались обездвижены, похоже, бандит действительно повредил хребет при падении, так что часть гвоздей не пригодилась. По ходу операции женщина переломала молотком еще и руки, которыми неудачливый преступник отбивался, но цели достигла. Сейчас Елена больше всего волновалась, что кто-то может прийти, вмешаться в процедуру. От воплей должна была взбудоражиться вся улица, но то ли старые стены глушили звук, то ли в неспокойной столице предпочитали не вмешиваться в чужие дела.
— Ну, вот и все. Сделано.
Бандит скулил, тонко и жалобно, сорвав голос.
— Надо больше света, — сообщила Елена. — Побольше. Операционное поле должно быть как следует освещено!
Ей понадобилось еще несколько минут, чтобы найти с пяток более-менее годных огарков, поджечь один из них от уголька в печке, прилепить к ступеням и перилам остальные, тоже поджечь. Но в итоге света оказалось достаточно, чтобы действовать с уверенной точностью.
Бандит хлюпал, матерился и умолял, пока женщина стаскивала с него рваные штаны, а затем, морщась от запаха, разматывала повязку, освобождая чресла. Голос «покровителя» сбивался на высокие, истерические нотки, а форс истощился, как вино в бочонке за хорошим столом. Под конец действа бандит позабыл все угрозы и просто умолял, изыскивая в памяти такие убедительные, красивые словеса, которые не вспомнил бы под страхом смерти еще четверть часа назад.
— Как у нас говорят… — Елена откинула в сторону полосу ткани в застарелых и свежих пятнах. Расстегнула пуговицы собственного гульфика, откинула широкий клапан. Лежащий человек запищал совсем уж противно и жалко, не понимая, что собирается делать эта жуткая баба в мужских штанах.
— … хорошо привязанный больной в средстве от боли не нуждается, — с этими словами Елена достала из гульфика небольшой ножик в деревянных ножнах. Он был похож не то на японский когай, не то на скальпель.
— Ыыыыы!! Ээээ!! — стенал приколоченный, закатывая глаза и дергаясь. В эти мгновения он готов был пожертвовать чем угодно, даже кусками ладоней, лишь бы освободиться. Но гвозди держали прочно, надежно.
Наконец, сквозь страдальческий вой прорезалось более-менее осмысленное:
— Не надо! Пожалуйста, пожалуйста, не надо!