Солнце, наконец, пробилось лучами к юго-западу. Там, за унылыми черепичными крышами, похожими на обрубленные по углам крышки сундуков, что-то сверкнуло, заиграло в небе, как паутина красок в тончайшем хрустале. Какое явление могло породить эту радугу, Елена не представляла, но сияние добавило немного оптимизма и жизнерадостности. Не все кругом было так уж беспросветно. Девушка даже начала тихо напевать себе поднос:
I'm an alien
I'm a legal alien
I'm an Englishman in New York
Безумно хотелось в баню. Одежда обходилась без стирки уже неделю, а мылась Елена три дня назад, у простого ручейка. Процесс шел под аккомпанемент размышлений о том, что если сейчас она от резкого охлаждения свалится с инфарктом, то это будет еще милосердно. Потому что можно заработать, например, менингит (короткие волосы тоже требовалось мыть, костерок развести не удалось, а вода была так холодна, что казалась жидким азотом). Или пневмонию. И то, и другое в местных условиях обещало долгую, мучительную смерть. Деньги на баню и прачек в принципе еще оставались, но соответствующее заведение требовалось еще найти, провести разведку и в целом потратить время. Кроме того, любой визит в присутственное место воспринимался Еленой как испытание духа и рискованное мероприятие. Так что неприятно, конечно, являться к фехтмейстеру грязной свиньей, но сегодня придется потерпеть обоим.
Она пришла вовремя, хотя для этого пришлось дважды пройтись по улице туда и обратно. По пути девушка ловила на себе внимательные изучающие взгляды, однако обошлось без конфликтов. Определилось по крайней мере одно достоинство большого города — одинокая самостоятельная женщина была не в новинку и не привлекала особенного внимания.
Долбить в дверь пришлось долго, Чертежник все не открывал. Наконец по ту сторону что-то зашаркало, загремело, очень старчески, немощно, так, что Елена даже засомневалась, не тратит ли она время попусту. Но вспомнила, как Фигуэредо ударил ее ножнами и решила — нет, не тратит. Окошко с громким стуком отворилось, из полутьмы сверкнул круглый совиный глаз. Он долго, не мигая, смотрел на Елену неподвижным зрачком, как стеклянный шарик.
— Заходи, — сказал, наконец, мастер, гремя изнутри ключом в замке.
— Итак, сейчас проверим, что же ты умеешь.
С этими словами Чертежник вручил ей небольшой топорик с лезвием в виде полумесяца и бронебойным клювом на противоположной стороне. Компактное, но весьма тяжелое оружие с цельнометаллической рукоятью. Елена такие уже не раз видела — сугубо рыцарский инструмент, рассчитанный на конный бой. Что-то вроде оружия предпоследнего шанса, когда утеряны и копье, и меч-пробойник.
— Переверни, — отрывисто приказал мастер и, видя, что ученица не поняла, раздраженно пояснил. — Смени ударную часть.
Елена послушно развернула топорик наоборот, клевцом вперед, полумесяцем к себе.
— Еще раз.
Ученица чуть подбросила топорик, поймала нужным образом.
— Еще.
Исполнено.
— Еще. И так продолжай.
Первые двадцать-тридцать повторов казалось легко. Затем Елена быстро ощутила всю тяжесть кованого металла. Фигуэредо ходил по кругу, как гиена в ожидании, когда добыча ослабеет. Он держал в руке длинную тонкую палку, смахивающую на стек или толстую розгу. Увы, сомневаться в предназначении инструмента оснований не имелось. В центре круга Елена, стиснув зубы, перехватывала топор. Лезвие вперед, клевец вперед. Лезвие… клюв…
— Смени руку, — приказал Чертежник и снизошел до пояснения. — В бою часто приходится менять противников и выбирать правильную борьбу с ними. Бронированное — коли, беззащитное — руби. Однако делать это следует очень быстро. Продолжай.
Сначала перемена рук принесла облегчение, но Елена очень быстро поняла, что левая рука у нее определенно слабее. Мучительная боль поползла вдоль сухожилий, наливая запястье и плечо свинцовой тяжестью. Девушка сжала челюсти еще сильнее и чуть откинулась назад, придала локоть к боку, пытаясь хоть немного разгрузить работающую руку. Наградой сразу же стал хлесткий удар по плечу.
— Не халтурь, — приказал Чертежник. — Быстрее. Четче.
Все это ей представлялось по-иному… совсем по-иному. Елена в общем была готова к тому, что Фигуэредо окажется суров и вреден. Она уже была осведомлена о мастеровых традициях и знала, что месяцами станет чистить нужники, выносить за хозяином горшок и так далее. Это была цена за науку, расплата, которой нельзя избежать в мире цеховых корпораций. Но предполагалось, что и наука воспоследует. Воображение девушки неизменно рисовало что-то в традиционно-японском стиле. Тренировки на заре, рассветные лучи, скользящие по зеркальному клинку, медитации в утренней прохладе и все такое. Тем более, что медитации бретерам Ойкумены были хорошо знакомы, только назывались по-иному — «èistris`Sgrìobhaiche», что дословно переводилось как «слушание Создателя».