— Пожалуйста! — отчаянно взмолилась девушка.
— Ненадолго же тебя хватило, — осклабился Фигуэредо. — Надо было лучше ублажать Венсана, тогда он был бы к тебе добрее. И не направил ко мне.
— Нет… пожалуйста…
Грудь болела так, что не было сил вдохнуть поглубже и говорить громко, Елена чувствовала каждое ушибленное ребро и сипела, стараясь не упасть, с трудом балансируя на одной ноге, той, что болела чуть меньше.
— Я же заплатила…
— И я принял тебя в ученицы.
Злая усмешка мастера превратилась в маску, зубы в свете лампы, казалось, светились собственным огнем, как подсвеченные ультрафиолетом.
— Я обещал учить. Я учу. И сейчас преподам отличный урок. Самый главный в твоей бесполезной жизни. После него другие тебе не понадобятся.
Рыдать не хотелось, крики были позорной слабостью. Однако непереносимая боль выжимала слезы из глаз. И терпеть ее молча не было никакой возможности. Теперь Елена поняла, что имел в виду Чертежник, когда упоминал «науку боли», и закричала вновь, теперь уже, невзирая на боль, от настоящего ужаса. Она поняла, что Фигуэредо вообще не собирался учить незваную гостью. И сейчас он ее забьет насмерть.
Елена думала, что знает боль до того как взяла в руки тесак и получила первый удар. Думала, что поняла боль после того как Фигуэредо начал ее избивать. Что ж… она ошибалась и в том, и в другом случае. Хороший бретер знает все уязвимые места человеческого тела. Хороший фехтмейстер знает их намного, намного лучше. А Фигуэредо был очень хорош и настроился на отличный результат. Разминка закончилась, и мастер начал главный урок с того, что одним ударом сломал ученице правую руку чуть выше запястья.
Глава 4
Шакалы
Они шагали локоть к локтю, зная, что лишь единство даст хоть кому-то возможность уйти с этого поля живым. Строй основательно перемешало серией атак тяжелой кавалерии, бойцы стояли в чужих рядах и шеренгах. Остатки полка утратили строгий порядок, но в жалкое стадо пехота не превратилось. Выучка и дисциплина, господа! Чтобы ее без остатка растерять, нужно немного больше, чем десяток наскоков трусливых всадников в жестяных доспехах. Еще один-два, может три… В задницу страх, ведь строй еще стоит!
Прямоугольник, ставший овалом неправильной формы, ощетинился во все стороны пиками, немалой частью обломанными. Барабанщики, уже без всякой команды — капельмейстер давно лег мертвее мертвого — долбили по натянутой коже тяжелыми молоточками, задавая ритм. Все флейтисты погибли при пятом, самом яростном натиске рыцарей — два десятка бронелобов пробили строй и дошли почти до самого знамени. Там их всех и положили, конечно. Кого пикой, кого кинжалом, а кого и голыми руками задавили. Нет, не за флейтистов мстили, просто так случилось! Так что флейты молчали, но барабаны звучали еще внушительнее, еще страшнее, чеканя смертоносный такт.
Левой! Левой! Левой!
— Sleagh air a ghualainn! — заорал полковник. — Tha a'cheum!
Командир сорвал глотку, многие часы управляя боем, и голос его звучал подобно всхрипам пилы, с натугой продирающейся сквозь волокна сырой сосновой колоды. Полковник рычал, мешая слова разных диалектов. И ему отвечал такой же рык измученных, поголовно раненых, вымотанных до предела бойцов.
Утром на поле вышла терция «Свинские собаки» числом без малого две тысячи солдат. К исходу дня на ногах осталось не более пяти сотен. Пятьсот воинов, самых стойких, готовых биться до последнего вздоха. Все остальные по большей части остались там, на лугу, где терция приняла первый бой, и на долгом пути отступления, когда баталия тяжело шагала к реке, огрызаясь из арбалетов, обращая в бегство малые отряды, принимая на алебарды и уцелевшие пики тяжелую кавалерию.
Да, этот день стал утехой для Пантократора в его ипостаси Отца Войны. А ночь сулила праздник волкам, трупоедам и мародерам. Полк, сбив очередной заслон, медленно шел к переправе. Пики на плечах колыхались над головами, сталкиваясь и гремя натруженной сталью, заглушая стоны раненых. Их несли на себе. Не всех. Тех, кто еще мог выжить.
Вражеский командир сменил коня в пятый раз — предыдущие стали поживой для воронов — и вновь собирал кавалеристов для атаки. Ударить, разбить, разнести в клочья, и гнать, добивая в беззащитные спины и затылки! Доспехи военачальника утром сияли полированной сталью и обильной позолотой. Сейчас пыль, грязь и кровь облепили металл как вязкая замазка. Свежие вмятины на броне складывались в причудливые пиктограммы, указывающие, сколько раз за минувшие часы смерть прошла стороной, лишь коснувшись саваном.