— Пики наперевес! Стоять стеной! — пролаял полковник, сообразив, что «солдатский» пошел ва-банк, поставил на решающую атаку все, включая собственную жизнь.
Герцог, подгоняя угольно-черного жеребца, несся прямо на пикейного «ежа», разгоняясь как таранное бревно. Копье военачальник потерял или сломал, седельный меч остался в ножнах — всадник крепко уцепился за поводья, сосредоточившись на управлении дестрие. Рыцарь был готов пожертвовать конем и, с очень большой вероятностью, собственной жизнью, пробив пехотный строй инерцией мертвых тел, закованных в сталь. Видя эту безумную, самоубийственную храбрость, достойную настоящих баллад, малочисленное конное воинство устремилось за предводителем. Вперед, к славной победе или не менее славной смерти, о которой спустя века будут вспоминать потомки, отстаивая привилегии семей. Прямо на проклятое, ненавистное черно-белое знамя, что высилось над строем пикинеров.
— Стоять крепко! Знамя выше!
Полковник выхватил у кого-то алебарду и, расталкивая солдат, ввинтился в первый ряд, прямо к несущемуся на строй пехоты демону. Упер окованное железом древко в землю, прижал сапогом, взялся обеими руками, нацеливая стальное перо в лошадиную морду. Спереди всадник казался очень малой мишенью, к тому же прикрытой стальной броней коня. Арбалетные стрелы герцогу не вредили, слишком хороши оказались латы.
— Стоять до конца!
Ему ответил нестройный хор пехоты, который рос и креп по мере того как солдаты орали все громче, подбадривая себя:
— Стоять до конца!! Стоять насмерть!!!
— Власть Закона! — проревел полковник, и пехота ему ответила:
— Власть Закона! Сила Закона!! Сила Империи!!!
Совсем близко… Полковник видел, как летят хлопья пены сквозь прорезь лошадиной маски. Как темнеют прикрытые частой решеткой смотровые отверстия. Понимал, что даже если теперь всадник захочет остановить страшную зверюгу, он уже не сможет. Пальцы сомкнулись на древке алебарды, словно каменные. Офицер понял, что сейчас он, скорее всего, умрет. И рыцарь тоже. Вопрос лишь в том, остановится ли убитый всадник смерти на третьем-четвертом ряду, увязая в трупах, или прорвет строй до конца, открыв путь собратьям, что накатывали финальной приливной волной.
Очень хотелось закрыть глаза, чтобы не было так страшно.
Очень хотелось остаться в живых, чтобы когда-нибудь рассказать детям, как он, бывший крестьянин и нищая голытьба, стал полковником, взял под командование лучший на все четыре стороны света полк, накостылял тяжелым всадникам — королям поля боя — и собственноручно отправил в ад настоящего герцога. Детей у командира не было, по крайней мере, известных, но ведь могли появиться, со временем.
Хотелось…
С ужасающим лязгом рыцарь вломился в стальную щетину копий.
Елена была везде и во всем, видела все и была всем. Она стала травой под копытами коней и грязными сапогами пехоты. Жизнью тех, кто надеялся увидеть следующий рассвет, и смертью тех, кому не суждено встретить заход. Кровью под доспехами и болью в культях после ампутаций в походной лечебнице. И она точно знала — все происходящее еще не случилось, этому лишь суждено произойти. Или нет. Одна из вероятностей, результат длинной и невообразимо сложной цепи событий, которые зацепятся как рыболовные нити крючками, сплетут новое будущее и сделают вероятное — неизбежным, случившимся. Оно не станет «плохим» или «хорошим», оно просто — будет.
Но решается все здесь. Здесь и сейчас. А еще прозрение грядущего лжет — уж Елена то знала об этом лучше чем кто бы то ни было. Один раз предвидение уже обмануло ее, посулив жизнь самому близкому человеку.
«Судьба — не приговор»
Чьи это слова? Она не помнила. Ничего не помнила. Видение осыпалось, как расколотый хрустальный замок, проваливалось в самое себя сверкающей пылью, обращалось в ничто. В бездну, где осталась лишь нескончаемая боль. И столь же бесконечная обида.
Она пришла в себя, вырвалась из беспамятства, заполненного бредом израненного человека. Достаточно быстро, учитывая состояние избитого до потери сознания человека.