Оценив богатство гардероба, вспомнила классическую цитату из «Тома Сойера» про «тот, другой костюм». Посчитала сбережения, обдумывая покупку новой обуви, зимней шляпы, теплого плаща и пары мелочей вроде носков и обмоток. Поколебалась, стоит ли вешать на пояс кригмессер. Залихватски решила, что, почему бы и нет, но затем глас разума подсказал, что все же рановато всем открыто демонстрировать готовность в любой момент подраться. Елена завернула клинок в чистую тряпицу, проверила обычный нож, с которым не расставалась.
Ну, вроде все…
Дом Баалы был трехэтажным, добротной постройки. Хороший кирпич, качественная черепица, не свинец, но в дождь не протекает. Деревянные лестницы и перекрытия, сколоченные еще до всеобщего дефицита пиломатериалов. Можно было хорошо зарабатывать, разбив комнаты на отдельные закутки и сдавая не меньше, чем десятку семей. Но по каким-то своим причинам Баала предпочитала жить одна, сделав исключение лишь для странной женщины, что появилась на пороге в осеннюю ночь год назад.
На первом этаже обитала собственно карлица с дочкой, на третьем Елена, а чердак и средний этаж были нежилыми, их заполняли пыль, паутина, беспорядочно раскиданные инструменты, а также мебель разной степени готовности, как в лавке столяра или сумасшедшего старьевщика. Мебель, кстати, была очень хорошая, надо полагать, покойный отец семейства работал краснодеревщиком. Елена подозревала, что карлица так и не оправилась душой после смерти мужа, постаралась не трогать осколки старой жизни, законсервировав ее, насколько получилось. Словно пыталась удержать дух покойного в пыльном лабиринте незаконченных шкафов и лакированных досок. Однако Баала никогда не упоминала о прошлой жизни, а Елена не спрашивала. Хозяйством занималась приходящая работница, молодая вдова с тремя детьми, чье имя лекарка никак не могла запомнить.
Еще при доме имелся черный ход, небольшой заброшенный садик, высокая стена и целых три входа — парадный (именно туда провалилась Елена в свое время), калитка на противоположной стороне, (никогда не открывалась, так что засов и петли приржавели намертво). И еще небольшой лаз, которым пользовалась только Малышка. Несколько кирпичей в основании стены были вынуты и заплетены лозой так, что, не зная о проходе найти его было невозможно. Девочка однажды показала тайный ход старшей подруге. Елена запомнила.
Она вышла на солнце, поправляя кепку. Тепло. Просто чудо как тепло и хорошо. Нырять после этого в мрачную нору фехтмейстера не хотелось. Однако придется.
Сегодня Чертежник казался особенно зловредным и противным. Он цедил слова даже не через зубы, а почти что, не разжимая губ. На что-то новое поскупился, заставив Елену раз за разом повторять базовые шаги с положениями. Дуэль никто не упоминал, словно ее и не было вовсе. Женщина выкладывалась изо всех сил, думая о том, что слухи расходятся быстро. До сих пор на нее не обращали внимания, но когда до бретерских подмастерий дойдет весть о том, что ученица некогда славного Фигуэредо чего-то да стоит, рано или поздно у дверей будет ждать уже не солдат с пехотным клинком, а кто-то более искушенный. Поэтому каждый правильно выполненный шаг удлиняет жизнь.
Елена махала учебным клинком, Фигуэредо вредствовал, минуты шли одна за другой. Чертежник выглядел еще хуже, чем прежде. Он все время потел и часто прикладывался к большой кружке. Елена сразу опознала по запаху настой от болей в желудке. Вообще симптомы, включая болезненное истощение, указывали на туберкулез или рак. Но кашель был не кровавый, кроме того у чахоточников должен появиться некий особенный румянец, а лицо фехтмейстера с каждым днем лишь бледнело. Так что, скорее всего Чертежника съедала изнутри опухоль.
— Хватит, — приказал наставник. — С водой упражняешься?
— Да, — честно ответила ученица.
В конце концов, она и в самом деле тренировала взгляд. А то, что не слишком долго, это уже нюансы.