— Боитесь встречи с бывшим хозяином?
Вскинулись брови мельника: так плохо думаешь обо мне, командир?! Отвернул лицо от Табакова, смотрел поверх леса. Заговорил отчужденно, даже с неприязнью:
— Это письмо, пан камандир, передайте куда следует. Полещук бряхать не станет. Знаю яго. И еще передайте: за кордоном немец танки да пушки стаскивает — земля стонет от железа. Солдаты окопы роют. Машины с понтонами в лесе стоят. Немец лапти плетет, а концов хоронить ня умеет. А може, и не хочет хоронить: сляпой — не увидит…
— Вы там были?!
Его неприязнь задела Табакова, и он спросил резче, чем следовало бы. Подавил в себе секундную вспышку раздражения, понимая, что мельник, по всему, прав и доверяет свои тревоги не ему, Табакову, у которого может быть красивая или некрасивая внешность, приятный или неприятный голос, доверяет командиру Красной Армии, она совсем недавно освободила его от панов и помещиков, от свирепого и юродиво-набожного Полещука, стало быть, он, Табаков, должен выслушивать встревоженного человека не как обыватель, а как полномочный представитель Красной Армии.
— Извините, товарищ Степан… Племянник вернулся туда? Это он вам рассказал? Он не провоцирует? Он не выполняет чье-то задание, чтобы сеять панику? Возможно, задание того же Полещука, а?
Мельник вдруг прямо и весело посмотрел в глаза Табакова, стал вдруг каким-то близким, очень-очень своим, с кем не один котелок солдатской каши вместе съедено, с кем и табак, и патроны в трудную минуту — пополам. И стал он вдруг смеяться, беззвучно, трясясь широченными своими плечами и покачивая большой, запорошенной мучной пылью головой. Покачивал, как понимал Табаков, осуждающе.
— Странно мяне как-то, таварыш камандир! Своим ня верим, а чужим — верим. — Кивком — на Олесю, ждавшую его возле весов. — Когда Олеся прибяжала ночью у село и постучала милиционеру в окно, так он тоже, как вы: чи вам не показалось, чи ты не ошибаешься, чи не провокация то? Ну а когда приехали на лесникову заимку, то и правда у стогу сена спал чужой человек. Шпионом немецким оказался… И племянник мой, таварыш камандир, брехать не стане. Он хоть и женат на богатой шляхтянке, да Беларусь любит, как я, как Олеся, как все наши здесь. И Гитлеру не верит. Ляхи верили Гитлеру, да вера та оглоблей под ребра уперлась, дыхнуть не можно…
— Спасибо вам, товарищ Степан. Спасибо. Извините…
Распрощались дружески. Уже с дороги, от танков Табаков оглянулся. Степан стоял на прежнем месте возле сваленных у сарая бревен, расставленные сильные ноги точно вросли в землю, руки заложены за спину. Рядом с ним тянулась, словно хотела побежать за танками, Олеся, даже на цыпочки приподнялась.
Табаков махнул им рукой. И тут же ответно вскинулась Олесина ладошка, вышитый спелыми вишнями белый рукав скользнул вниз, к плечу, оголяя тонкую незагорелую руку девчонки. Степан тоже поднял свою большую тяжелую руку, задержал ее над головой в медленном помахе, словно напутствовал: в добрый час, други, в час добрый, мирных дорог вам!..
В Каменский батальон пришли с небольшим опозданием, но растеряли во время марша чуть ли не треть танков. Сложного перехода не выдержали из-за поломок старые, изношенные машины. И теперь было жарко ремонтной службе полка: Табаков дал сутки на устранение неполадок и возвращение боевой техники в расположение части.
После получасового привала полк развернулся в обратном направлении. Правда, теперь танки шли по кратчайшему пути, хорошими дорогами. Начальник штаба Калинкин пригласил Табакова и комиссара полка Борисова в штабную «эмку», и они поехали домой вместе. Автомобиль Калинкин вел сам, вел мастерски, как бы небрежно: правая рука на баранке, левая локтем небрежно на дверце.
Табаков, сидевший на переднем сиденье рядом с Калинкиным, то и дело вскидывал глаза на вечереющее небо. Точно с минуты на минуту ждал, что из-за разомлевших на дневном солнце вершин берез и сосен опять выскочит немецкий самолет-разведчик. Так было несколько часов назад: только батальон остановился перед заболоченной низинкой и танкисты, поснимав со своих машин пилы и взяв топоры, направились валить деревья, чтобы загатить дорогу, как из-за леса выскользнул самолет с крестами на плоскостях и свастикой на хвостовом оперении. Прошел над танками, видимо, заметил их и развернулся для второго захода.
От танка к танку эхом прокатилась команда:
— Замаскировать машины! Замаскировать машины!..
Табаков включился в радиосвязь:
— «Дятел», я — «Ветер». Отставить маскировку! Повторяю: отставить маскировку! Как понял? Прием.