— Письмо чрезвычайно любопытное, — произнес наконец тоном, не обещавшим ничего хорошего. — И вы, товарищ командир полка, не взяли с собой того мельника? И даже не поручили проверить, прощупать работникам контрразведки? Странная близорукость…
Калинкин замолчал. Табаков развернулся к нему всем телом, ждал, одна бровь замерла над другой, ступенькой. Ждал продолжения и Борисов, подавшись к переднему сиденью.
— Ну что вы на меня уставились?! — передернул плечами Калинкин. — Вы уверены, Иван Петрович, что самолет-разведчик — не его работа? Может, он немецкий шпион. Матерый, хитрый шпион. У него где-нибудь и рация припрятана, допустим, под мельничным колесом.
— Фантазия у тебя разыгралась, начштаба, — с досадой отвернулся и сел прямо Табаков.
— Вон как! — Калинкин оскорбленно сжал губы. На щеках поигрывали желваки. Обе ладони прочно лежали на черном колесе руля. — Странная близорукость…
— Еще более странная дальнозоркость. Скорее даже не дальнозоркость, а дальтонизм. Когда путают черное с белым, хрен с редькой, бузину в огороде с дядькой в Киеве и так далее.
Борисов рассмеялся на заднем сиденье, положил руки на плечи одного и другого, как бы обняв:
— Хватит вам пикироваться! Вражеский резидент, я допускаю это, сидит где-то в лесу, он мог сообщить о движении танков. Но необязательно мельнику быть резидентом или просто рядовым шпионом. И не было смысла ему вызывать самолет, если своими глазами мог увидеть танки, пересчитать их, сфотографировать из-за кустов. Мельник тут ни при чем, и ты не ершись понапрасну, Иван Артемыч.
— А проверить надо. Если не немецкий, то, возможно, английский шпион. И выполняет задания английской разведки. А англичане спят и видят, как бы столкнуть нас с немцами лбами. Для этого, понятно, все средства хороши. Даже письмо, подсунутое мельником. Логика простая. Где сейчас польское правительство? В Англии. Чьим подданным был мельник? Польским. Мельника надо поручить контрразведке, она ему развяжет язык.
Табакову вспомнился немолодой кряжистый Степан, запорошенный мучной пылью, как бы наяву увидел его темные от тревоги глаза, услышал глуховатое, с болью: «От того, что рассказывает племянник, холодно… мерзну. Сугробы на душе…» А еще — его слова: «Гадаю — хто будзе бить меня у третий раз…»
Искоса взглянул на Калинкина. Тот непроницаемо холоден, следит за дорогой исподлобья, колюче, словно она виновата в возникшей размолвке. И Табакову подумалось, что в решительности и упрямстве Калинкину, видимо, не откажешь, знает себе цену. И еще подумалось Табакову, что он, к сожалению, почти ничего не ведает о своем начальнике штаба. Знал, конечно, что ему двадцать семь лет, что по служебной лестнице продвигался быстро, знал даже, что при Ворошилове, когда тот был наркомом обороны, Калинкин носил усики и короткий чубчик с «зализом», а заменил его в прошлом году Тимошенко, и Калинкин сбрил усики, а заодно и голову обрил — под нового наркома. Такие подробности в шутливой форме сообщили Табакову в штабе дивизии, коротко аттестуя молодого майора, назначенного в танковый полк. А что собой представляет Калинкин как личность, каково его жизненное кредо, каковы его внутренние принципы, взгляды, привычки? Каков он в быту, в кругу близких, среди друзей? Всего этого Табаков не знал. Калинкин любил петь, без стеснения шел на сцену, и за это его любили танкисты. Но, пожалуй, никто из сослуживцев не бывал у него дома: он сам не ходил в гости и к себе никого не приглашал. Как начальник штаба полка был, пожалуй, неплох, расторопен, грамотен, но как-то так получалось, что и в дивизии, и в округе в первую очередь от него узнавали о самых незначительных промашках Табакова, Борисова или других командиров. Причем подавались эти промашки или просто недочеты в этакой ласково-мимоходной форме, что и обижаться вроде бы неудобно было: «В полку все отлично, учения прошли безукоризненно. Одним словом, все в полном порядке. Ну была у товарища имярек махонькая ошибочка, но на нее, право, не стоит обращать внимания…» И если вышестоящее начальство все же спросит, в чем заключается эта «махонькая ошибочка», то Калинкин ее выложит. С многочисленными оговорками, чуть ли не с реверансами, но выложит, причем так, что у вышестоящего исподволь возникает вопрос: а соответствует ли данный товарищ, допустивший «махонькую ошибочку», занимаемой должности?
Табаков снова и снова вскользь глянул на Калинкина. «А ведь он, пожалуй, карьерист! — пришел к внезапному заключению. — Служебная карьера — цель его жизни, альфа и омега. Никто не собирается утаивать дурацкого обстрела немца, но Калинкин в первую очередь сообщит. Он не утаит конечно же ни о своих соображений о мельнике, ни того, что ночью шли со светом фар, ни радиоразговоров, ничего не утаит. И ему самому будет нахлобучка, разумеется, но мне и комиссару — вдвое большая… А почему бы ему, собственно говоря, не стать командиром полка? Может он так думать? Может. А если так думает, то отчего бы и в дивизии, и в округе не стали думать подобно же? Возьмут и подумают: у Табакова полк не на плохом счету, а если поставить в командиры Калинкина, глядишь, лучше будет… — Табаков чуть заметно усмехнулся и полез в карман за папиросами. — Тоже фантазия разыгралась! У человека, быть может, и в голове ничего подобного нет… Поиздерганы мы событиями последних лет».