Молчание в машине затянулось, и разрядить его взялся Борисов:
— Опасения наши велики, конечно, факт неоспоримый. И все же Гитлер не решится, думаю, напасть. Я не читал еще трудов Бисмарка, но вот Иван Петрович говорит, что Бисмарк предупреждал: не ходи на Россию, если хочешь целым остаться. Об этом же говорил и Наполеон. Уже в заточении на острове Святой Елены он сказал: «Я должен был бы умереть сразу же после вступления в Москву…» То есть чтобы не знать позора бегства из нее и дальнейшего падения. Москва, Россия надломили ему хребет, после чего он уже не сумел окончательно разогнуться… Слов нет, капиталисты хотят стравить нас с Гитлером. Но человек, за семь лет поставивший Германию на ноги, завоевавший почти всю Западную Европу, такой человек не должен быть дураком, чтобы после столь авторитетных предупреждений идти на Россию. Причем на какую Россию!
— Фашизм есть фашизм, Иван Иванович, — ответил Табаков. — Аппетит приходит во время еды.
— Странная у вас какая-то философия, Борисов! — тоже отозвался Калинкин. — Какая-то разоружающая, что ли, или какая-то профашистская, не пойму. К чему все это краснобайство — о Бисмарке, Наполеоне, о великом Гитлере? Странно, товарищ комиссар.
— Могу я поразмышлять среди соратников, среди товарищей, в конце концов?! — рассердился Борисов. — Никто не называет Гитлера великим, но и не дурак он. Не могу я по-солдафонски мыслить, извините. Пуля и та по траектории летит, а не прямо. Человеку тем более не к лицу брести по луже, если можно обойти ее. Человек обязан мыслить, анализировать.
— Когда я анализирую, предполагаю, наконец подозреваю, то вы оба ополчаетесь на меня. Когда же товарищ комиссар мыслит, причем не лучшим образом, то я обязан молчать.
— Тем более не провоцируй меня своими «разоружающая», «профашистская»! Порох надо держать сухим, но не надо в каждом соотечественнике искать врага. Как ты, например, в мельнике.
— Неведомо до чего так можно договориться, Борисов. Ты прав был, когда сказал, что, пожалуй, напрасно тебя призвали из запаса. Звание у тебя батальонного комиссара, должность — полкового комиссара, а уровень подготовки, прости, уровень размышлений — ротного политрука.
— Перестань, Калинкин! — попросил Табаков.
Борисов заговорил после трудной паузы:
— Поскольку вы, Калинкин, красный командир, то я, мыслящий, как вы сказали, на уровне ротного политрука, советовал бы вам почаще заглядывать в большие партийные документы. В решения и резолюции партийных съездов, например. И в частности в резолюцию Восемнадцатого партийного съезда, которая сурово осуждает действия клеветников и карьеристов, порочащих кадры партии. С этим партийным документом каждый политрук и каждый член партии в нашем полку знаком. Осталось за начальником штаба полка!
Дружеский откровенный разговор перерастал в брань. То ли сказывались изнурительные сутки похода, то ли влияла сама обстановка приграничная, то ли виной была психологическая несовместимость, обнаружившаяся вдруг в каждом.
— Остыньте малость, — остановил товарищей Табаков.
Помолчали.
— У меня создается впечатление, — заговорил снова начштаба, — что оба вы немного устарели для современной армии. Живете традициями и взглядами армии двадцатых, начала тридцатых годов, когда она была из переменного состава, делилась по территориальным признакам, то есть когда была далеко не тем, чем стала сейчас.
— В чем же выражается наша «старомодность»?
— То вам мельника жалко, то вы готовы за Войскобойникова горой встать… Мягкотелость, так называемая гуманность всегда были противопоказаны настоящей армии…
— Тоже интересная философия! — ухмыльнулся Борисов.