До городка доехали молча, условились, что для разбора учений завтра будут собраны командиры подразделений, попрощались и разошлись.
Но часа через полтора, уже из дому, Табаков позвонил на квартиру Борисову.
— Очень устал? Знаешь, хотелось бы встретиться… Ничего не случилось. Решил написать письмо Военному совету округа… Как говорят, куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Нет, не по Калинкину! Не время. Не такие уж крупные фигуры, чтобы личные отношения выносить аж в округ… Ну что ты допытываешься, комиссар! Набрались всякие мысли. Баба, знаешь, с печи летит — семьдесят семь дум передумает. Так и я… Приходи, посоветуемся…
Пришло к Табакову твердое решение: обо всем, что думалось в бессонные ночи, что виделось и слышалось, что угадывалось и предполагалось, обо всем этом подробно написать членам Военного совета округа. Пусть решают, пусть насторожатся, взглянут правде в глаза.
Государство несокрушимо, если народ верит своему правительству и поддерживает его. Государство несокрушимо, если правительство не боится своего народа и во всем опирается на него. А народ — это миллионы единиц, таких, как он, Табаков, как комиссар Борисов, как мельник Степан, как излученский бригадир Василий Осокин, как «сумасшедший» танкист Воскобойников… Люди, на которых возложена огромнейшая ответственность за покой страны, за благополучие ее народа, эти люди должны уметь, обязаны уметь прислушиваться к тому, что говорят комиссар, мельник, красноармеец, колхозник, и не горячиться, если те ошибаются…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Вовке одиннадцать, но это не значит, что он не мужчина. Положив косы на плечи, они с отцом выходят из дому, когда по закрою-горизонту ярко обозначается зорька. Идут рядом, молча, сосредоточенно, как идут крестьяне на работу. Иван Петрович шаг сделает — Вовка два, старший — два шага, Вовка — четыре. Если посмотреть сзади, очень схожи: русоголовы, с рыжиной, ноги чуть кривоваты, чуть выгнуты — кавалерийские. Люди с такими легкими, быстрыми ногами отменно пляшут, особенно вприсядку. Оба в сапогах, на обоих галифе и расстегнутые у ворота гимнастерки. Одной рукой Иван Петрович придерживает древко косы, в другой покачивается зеленый солдатский вещмешок, в нем хлеб и масло, две кружки и термосок с горячим чаем. Накосившись, они обычно садятся на волглую пахучую копешку травы и завтракают. И в эти минуты отец напоминает: «Учись слушать тишину! Многое в ней можно услышать: и как птицы поют, и как дикий кабан чешется о дерево, и как роса падает с травы на землю… Кто не умеет слушать тишину, тот вслепую живет…»
Когда идут косить, то, не доходя до полянки, отец передает сыну свою косу и вещмешок, папиросы и спички. А сам падает на тропу ладонями и вскидывает вверх тело. Так, на руках, он идет долго, а Вовка считает: «Раз… два… пять… двенадцать…» Наверно, и до ста мог бы досчитать Вовка, ибо отец вроде бы и не утомляется вышагивать вверх ногами. Но есть и Вовкин черед, Иван Петрович встает на ноги с побагровевшим лицом, ошлепывает с ладоней приставшие камешки и травинки, кивает: «Давай, Владимир Иваныч!» И забирает у него свою большую и Вовкину маленькую косы и все остальное. Вовка опрокидывается и тоже шагает на руках. Сдает он, конечно, быстро. Отец, однако, одобряет: «Молодец! Сегодня на три шага больше…»
Вчера Вовка уехал в пионерлагерь под Минском, и потому сегодня Табаков вышел за ворота городка один. Шагал и слушал тишину. Воздух был чист, свеж и подсвечен первыми солнечными иглами, пронзившими листву деревьев. Лишь низом еще путался туманец: легкий, размывчивый, он цеплялся за ноги прозрачными полосами, как папиросный дым.
Когда по узкой тропе подошел к своей излюбленной полянке, остановился. В выси на песне-ниточке звенел жаворонок, где-то в кустах каркала ворона, а на поляне сочно ширкали косы и раздавались мужские голоса. Табаков подосадовал на то, что его место занято, и опустил к ноге косу. Сбоку возле низкого толстого пня лежала кучка сучьев, побелевших, как в поле кость.
«Поискать другое место? — подумал он, глядя на эти сучья. — Дерево спилили, увезли, а бренные останки лежат. Наверно, во время строительства городка спилили… «Деревья умирают стоя!» — кто это сказал?..»