— На рискованные авторитеты ты ссылаешься, — за шуткой прятал тревогу Борисов.
— Сейчас это неопасно: Германия — дружественное нам государство, как принято говорить в официальных отчетах. Между прочим, Клаузевица можно считать чуть ли не в равной степени и русским генералом. Ты это знаешь?
— Впервые слышу! Клаузевиц для меня пока что если не белое, то серое пятно в географической карте…
— Ага, наконец-то и я могу политбеседу для комиссара устроить! Слушай. В годы нашествия Наполеона на Россию Карл фон Клаузевиц служил в русской армии, был начальником штаба корпуса. В прусскую армию вернулся лишь в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Так что свои труды по стратегии и тактике он в немалой степени списывал с русского опыта войны с Наполеоном. Может быть, и мыслить он начал не только как стратег, но и как политик потому, что на него дохнуло ветром вольнолюбия и патриотизма передового русского офицерства!
— Увлекающийся ты человек, Иван Петрович. А почитать сочинения барона дай. С немцами надо знакомиться не только по Гёте и Шиллеру.
— И пакту о ненападении! — съязвил Табаков, и оба засмеялись. — А если серьезно — читать и учиться никогда и ни у кого не зазорно. Когда мы с Машей были заочниками в педагогическом, то знали там одного мудрого старца. Читал диамат. Он любил повторять: «Всяческая учеба есть трамплин для самостоятельной работы». Между прочим, философ войны Клаузевиц до конца жизни делал ошибки в письме.
— Что из этого следует? Что и на солнце есть пятна?
— Дефект начального образования. Учиться надо всю жизнь.
Табаков надел фуражку, взял со стола черный портфель с бумагами, защелкнул замки. Борисов тоже поднялся.
Заглянул адъютант, сказал, что на минутку просится начальник особого отдела. Табаков пригласил.
Вошедший капитан был как-то очень нетороплив, даже вял. Табакова начинало раздражать то, как он, не по-военному сутулясь, шаркая подошвами сапог, прошел к столу, положил на край портфель из толстой воловьей кожи, стал отмыкать его маленьким ключиком, потом открыл клапан, и можно было увидеть, что в портфеле — одна-единственная тонюсенькая папка. Когда капитан вынул ее, Табаков смог прочитать: «ДЕЛО Воскобойникова Артура Патрикеевича. Начато 23 мая 1941 года. Окончено .........»
«Опять Воскобойников!» — заволновался Табаков, понимая, что просто так особисты не станут его беспокоить. Капитан развязал черные тесемки, вынул из папки форменный бланк и подал Табакову.
Краснодарское краевое управление НКВД сообщало на запрос особого отдела воинской части такой-то, что
«отец Воскобойникова Артура Патрикеевича — Воскобойников Патрикей Никонович — репрессирован в 1930 году как кулацкий элемент, выслан в Мурманскую область. О Воскобойникове Артуре Патрикеевиче можем сообщить следующее. До призыва в ряды Красной Армии работал по месту рождения в станице Белореченской в колхозе, был активным общественником, комсомольцем. Компрометирующих данных не выявлено…».
Табаков тяжело наливался гневом. Подрагивали короткие густые ресницы, задиралась бровь.
— Ваша инициатива, товарищ капитан?
— Д-да… как вам сказать, товарищ подполковник… Товарищ Калинкин рекомендовал поинтересоваться…
— А в своей автобиографии старший сержант Воскобойников скрыл, что его отец был репрессирован органами советской власти? Проверяли? Скрыл?
— Проверяли, читали… Не скрыл.
— Ну, знаете! — Табаков развел руки, повернулся к Борисову: — Вы что-нибудь понимаете из этой волокиты, товарищ комиссар? Так в чем же дело, товарищ капитан? Вы же не баба, дорогой товарищ контрразведчик, вы же советский чекист. Зачем человека треплете? С мельником набузили своей проверкой, а теперь и с Воскобойниковым…