Смолк, крякнул с ругательством:
— Редеет казачество, туды его!.. Недаром старики говорили: на крови-де Яик зачался, на крови-де и закончится. А крови он хлебнул… До сих пор вода в нем солонит…
Ни тому, ни другому торопиться было некуда, и они опустились на комолый, с опиленными сучьями ствол упавшего осокоря. Утренняя роса уже сошла, и в травах обрадованно стрекотали кузнечики, точно сотни малюсеньких сенокосилок вдруг ринулись на обсохшее цветущее разнотравье. Над Уралом плаксиво кричали малые острокрылые чайки. Порой с реки на яр выскакивал ветерок, и тогда за спинами сидевших мужчин какое-то время озабоченно перешептывались деревья. При ветерке от саманной избушки, в которой летовал бакенщик, доносило вкусным запахом вяленого балыка. Сергей косил глаз и видел под ее свесом длинную низку вялившейся рыбы, широкие плотные лещи блестели от выступившего жира, янтарные капли назревали на развилках хвостов.
Обманутый тишиной и покоем, из кустов неспешно выковылял молодой серый зайчонок. Сел на прогалине возле яра, потерся трегубой мордашкой о передние лапки, словно умылся. Потом, поставив уши, приподнялся столбцом на задних лапах, огляделся. Очень удивился, увидев сидевших на поваленном дереве людей. Шевелил усиками, морщил пятнышко носа. И вдруг словно тень сиганула в кусты, а над тем местом, где только что сидел зайчонок, с гудящим шумом взмыл беркут, убирая к белому подхвостью когтистые лапы. Мужчины не видели, когда он свалился с поднебесья, а зайчишка узрил.
— Молодца, косой, хвалю! — Стахей Силыч покрутил от удовольствия ус. И философски заключил: — В жизни завсегда так: кто кого. Кто ловчее, тот и сверху. Не сила берет, а разум, смекалка то есть.
Стахей Силыч крутил ус, всматривался в далекий изгиб Урала, наверно прикидывал, не шибко ли раскачало у правого берега кол с привязанным к нему веником из солодки. Если раскачало, то придется оставить приятного собеседника и плыть на бударе к тому «бакену» из веника. Скоро должен сверху колесный буксирик с баржей скатиться, а ему фарватерные знаки выставь, иначе напорется на мель… Нет, вешка дрожала на крутой стремнине у поворота, но ничуть не кланялась воде. Можно продолжать беседу.
— Ежели б гурьевский выскочка атаман Толстов не подкусил, не подбил нас на драку с красными, глядишь, по-иному жизнь на Урале кроилась бы, не так, как теперь…
— О чем жалеть-то, Стахей Силыч? Каких привилегий лишились? Штанов с лампасами? Так никто ж не запрещает, носите! Или фуражки с малиновым околышем? Носите и ее, никем не возбраняется.
— Так-то оно так, да вроде бы и не так все ж… Прищемили нас все ж… Вон император Петр Великий переконовалил всю Россию на немецкий лад, перво-наперво с «отечества» зачал, с бородушки то есть. А уральских казаков даже он не тронул, разрешил бороды носить, помнил их заслуги. А ноне прищемили…
Сергей засмеялся:
— Я что-то не видел, Стахей Силыч, чтобы вас связывали и брили! Думаю, по своей охоте от бороды отказались. Чтобы красивее и моложе казаться, чтобы женщины оглядывались!
— А ну тя, Сергейка, к лешему. — Стахей Силыч обиженно поднялся. — Свернул на какое-то несерьезное легкомыслие… Ты лучше-ка в заграницах своих не забывай Урал и землю, коя выродила тебя на свет божий. И врагов упреждай: слышь, не цепляйтесь к нам, а то как поднимутся наши русские да все прочие российские народы, особливо казаки уральские, да казаки донские, да кубанские — костей не соберете, мол!
— Обязательно буду упреждать.
Попрощались. Проходя мимо избушки Стахея Силыча, Сергей всей грудью вдохнул соблазнительный запах вялившихся на бечеве лещей. От колыбели этот запах знаком и дорог. И — не удержался, подошел, снял двух, завернул в широкий лист лопуха. Оправдался: «Для Настуси! Так стала любить вяленую рыбу… Наверно, от беременности…»
Дверь в избушку была открыта, и Сергей увидел в ней деревянный топчан, низкий столик с закопченным чайником, засохший кусок хлеба. Возле стенки стоял, поблескивая никелем, новенький велосипед. Сергей улыбнулся. Старик плакался о забытой молодежью старине, а сам отказался от лошади, которую предлагало бакенщику пароходство, предпочел велосипед — коня, не просившего у казака ни корму, ни уходу. Тропы, что вела от избушки к поселку, в это лето, кажется, ни разу не касалось конское копыто, зато она изрядно укатана узорчатыми велосипедными шинами. Ох эти старики-слезомои!..