Настя писала неведомому Артуру, писала и вкладывала в конверты, писала и вкладывала. Каждое письмо начиналось почти одними и теми же словами:
«Я люблю тебя, верю в тебя, я знаю, я убеждена, что ты чист, что ты не подлец… Внезапные обстоятельства помешали тебе сообщить свой адрес… Не допускаю, Артурчик, мысли, что с тобой случилось несчастье, что тебя нет в живых…»
Она вспоминала день их знакомства, их редкие, но счастливые, по ее мнению, встречи, когда он вбегал вдруг в общежитие, звеня шпорами… Вспоминала многое-многое, выворачивавшее Сергею душу. Оказывается, Настя даже стихи писала!
«Знаешь, Артур, а я стихи начала писать. Правда-правда! Говорят, у меня получается…»
— Кто, кто это тебе говорил?! — скрипнул зубами Сергей. — Мне ты ни разу об этом не сказала… Ух, как-к-кая же ты!..
А в письме — больше того:
«Несколько стихотворений я даже в газеты посылала, Артурчик. Смеешься? Сроду не подозревал во мне такой смелости? Я и сама удивляюсь. И ты знаешь что? Два стиха моих напечатала областная газета! Я ходила такая зазнавшаяся, страх просто! И никто об этом не догадывался. Потому что я не своей фамилией подписывалась. Знаешь, какая фамилия стояла под стихами? «А. Воскобойникова». Не сердись, что твою фамилию взяла…»
— Господи, какой же я олух царя небесного! — прошептал Сергей, вспоминая, что видел в газете стихотворение под такой фамилией.
Рвал глазами новые, новые строчки писем.
«А вот это стихотворение мне вернули. Говорят, слишком пессимистическое, упадническое. Разве человек только лозунгами живет? Вот оно. Читай, читай!
Прочитал? Ты-то, надеюсь, понял мой пессимизм?
Вон как: Настюрка! И Настусей, и Наточкой, и Натулей, и Асюшкой, и многими другими ласкательными именами называл он, Сергей, свою жену, а вот Настюркой — нет, не приходило на ум.
Заметил, как дрожали пальцы рук, когда клал все на место. «Словно у пьяницы… От таких «открытий», наверно, тоже пьяницами становятся. Вот и пригрел, вот и порадовался! Кто-то слизнул каймачок, а тебе… И она его не может даже во сне забыть… Тихоня! Змея!..»
Сергей вошел в свою избенку и упал спиной на кровать. Смотрел в потолок, но, ослепленный болью и ревностью, ровным счетом ничего не видел. Вот так. Стоял человек — и рухнул. Как подмытый яр. Все рухнуло: мечты, планы, любовь. В кружливый речной омут рухнуло. Сверху лишь мусор да грязная пена кружились.
«Я убью ее! Убью! И себя убью!» Сергей соскочил с кровати, обулся, надел гимнастерку. Сорвал с гвоздя подаренную зятем пятизарядную берданку.
Шел по той же тропе, по которой недавно возвращался от Стахея Каршина. Слепо, как через стену дождя, смотрел на деревья, на травы, на птиц, на небо, мысленно прощался с ними: «Прощайте… Прощайте все… Не состоялся из вашего земляка ни второй Чичерин, ни второй Войков. И не моя в том вина, не моя… На этой тропе… Но прежде я скажу ей: «Посмотри мне в глаза, Н а с т ю р к а! Посмотри. Я все знаю, и я тебя убью…» И ее прекрасные лживые глаза остановятся от ужаса. И я приставлю ружье к ее груди и…»
Невдалеке от избушки бакенщика опустился на пенек. Ждал. Полагал, что Стахей Силыч будет везти Настю на велосипеде. Наконец услышал их. Они, вероятно, не ехали, а шли. Показались из узкого сумрачного коридорчика меж верб и вязовника. Стахей Силыч вел велосипед, на руле покачивался Настин фельдшерский чемоданчик, а сама Настя шла сзади, придерживаясь рукой за рамку багажника. Шла и смеялась, да так громко и заливисто, как Сергею вроде бы и не приходилось слышать.
«Сейчас ты у меня посмеешься, подлая!» — стискивал зубы Сергей с такой силой, что скулы ныли.
— А еще было с Устимом такое…