Возле каршинской избы сидели на завалинке и молчали Стахей Силыч и Сергей Стольников. Давно молчали. Давно смотрели на темную воду под яром. Будто каждый сам по себе считал звезды в ней. Но так как густеющий вечер набрасывал их туда все больше, то Каршин и Сергей сбивались со счету и начинали снова.
Внезапно Стахей Силыч вскинул голову, подобрался, вроде как помолодел даже. А Сергей еще больше угнулся, замер.
Вечерней волной качнуло песню, и поплыла она по тем волнам без руля и без весел, всколыхивая души, забирая сердца:
Пел парень, видимо очень счастливый и радостный, с необычайно сильным и красивым голосом.
Песня взобралась в поднебесье, к самым звездам, и, отзвенев, пала вдруг вниз. Так, сложив белокаемчатые крылья, падает в траву птица жаворонок, падает и сидит в молчании долго-долго, словно ошеломленная своей песней.
Стахей Силыч вздохнул:
— Эх-ха! Молодца, хвалю! Гошки Великанова голос… У него и отец песельник был, чудо песельник, войсковой, как говорится. — Он еще раз вздохнул, зацепив памятью далекую свою молодость.
Кто-то вспугнул на старице диких уток, они торопливо пронеслись над плесом, соря с лапок и перьев каплями воды — будто дробь на излете падала. Посвист их крыльев растаял в темноте.
— Ты что, Сергейка, все молчишь, как на сладком обеде? Ты уж ладно-ка, не ударяйся больно-то. — Стахей Силыч подождал ответа. — Опять молчит! У вас, у Стольниковых, всякого обилья полно, пороховитые шибко, норовистые шибко. Оттого всякие несоответствия выходят хоть у тебя, хоть у Душаи, хоть у Паши, жены моей покойной то есть… Кабы не ее характер настырный, до нонешнего денечка жила бы… Не убивайся, говорю тебе!
— Зачем вы помешали?
— Будет тебе алалу-вздор нести-то! Ты мне благодарство за это должон сказать, голова аховая, а не корить. Хоть какая Настя пускай была, а на сейчас она — мать, твое дите под сердцем носит.
— Я б и себя там положил, с Настей…
— Опять же дурак! — возмущенно, по-бабьи, всплеснул руками Стахей Силыч.
— Может быть, и дурак, — угрюмо согласился Сергей. — Может, и правильно, что помешали…
Неустанно возвращался Сергей к тем минутам, когда стоял перед Настей, когда поднимал на нее ружье. Силился представить развязку. Какая она была бы? Какая, если б сзади, из кустов, не выпрыгнул вдруг Стахей Силыч? Старик ловким вывертом вырвал из рук Сергея ружье, трахнул прикладом о пенек. Приклад разлетелся в щепки, а ствол Стахей Силыч закинул в кусты. Очевидно, он, Сергей, совсем все силы потерял, потому что и не сопротивлялся почти, когда у него отнимали берданку. Что было бы, если б не Каршин?
Бросив велосипед в кустах, Стахей Силыч довел Настю и Сергея до своего поста над Уралом. Оставил одних в маленькой избушке.
— Вы тут посидите, поостыньте малость, а я чайник согрею.
Сергей сидел за одноногим столиком, врытым в земляной пол, а Настя, прислонившись к дверному косяку, стояла, смотрела поверх деревьев. Словно искала того веселого жаворонка, что пел над ней полчаса назад, когда Сергей поднимал на нее ружье. Белые красивые руки сложила над приподнятым животом («Мальчушечка будет у те, Настасья, — говорили бабы, — потому как живот востренький»). Голубенькая кофточка, застроченная в мелкую прямую складку, была для Насти несколько просторной, но это — чтобы скрыть полноту. Настя, правда, не стеснялась беременности, но и не подчеркивала ее.
Смотрела на свою невидимую птицу, на свою песню. В лице — ни страха, ни раскаяния, в нем лишь скорбное ожидание, как на иконописных ликах мадонн.
— Ты не баба, а… какая-то ведьма! — хрустнул зубами Сергей. — Слишком высокую цену себе сложила.
— Артур говорил, что я — бесценная…
— Настя! — яростно стукнул кулаками по столу и вскочил Сергей. И со стоном опять повалился грудью на стол. — Ты ни в чем не раскаиваешься, подлая?
— Конечно, ни в чем… У тебя, конечно, ни одной женщины до меня не было, святой человек?
— Не было!
— Лжешь, Стольников.
— Ну и не твое дело, в конце концов!
— Конечно, не мое. Я тебя никогда и не спрашивала о прошлом…