— Потому что у самой было прошлое с хвостом…
— И однако же я ни в чем не раскаивалась и не раскаиваюсь, потому что Артура я больше жизни любила…
— И любишь?!
— И люблю, если хочешь…
Вот тебе и Настя-Настуся, вот тебе и тихоня! Дернула плечами, как бы сбрасывая Сергеев ненавидящий взгляд.
— Я только вначале, как тебя встретила, забыла о нем. Ты очень понравился. И я не писала ему. Долго не писала. А потом опять начала.
— Разочаровалась?
— В тебе? Не знаю. Наверно… Чурбан ты… Холодно и скучно возле тебя. Сделаешь свое мужское дело и… забываешь, что рядом жена, человек, друг. Взахлеб — только о себе, о своей карьере, о своем высоком предначертании… Я и засыпала под эту заигранную пластинку…
— А он… не такой, конечно! — саркастически засмеялся Сергей! — Он по другому принципу: наше дело — не рожать, сделал тело — и бежать.
— Тебе, Стольников, не к лицу пошлости. Ты же в дипломаты готовишься, а поступки и слова твои сродни босяку…
— Как я жалею, что не застрелил тебя! Зачем только Стахей помешал…
— Если б и не помешал… Ты, Стольников, не выстрелил бы. Я вначале только испугалась. А потом поняла: не выстрелит! Слишком себя любит, очень любит. Не угадала разве?
— Нет!
— Опять лжешь…
Настя посторонилась, пропуская в избушку Стахея Силыча. Он вошел с парящим чайником в руках.
— Ну как вы тут, голуби, поворковали? Помирились? Айдате чай пить.
То все было после полудня там, на берегу Урала, в избушке бакенщика. Сейчас же Настя что-то делала дома, а может, ничего не делала, стояла у амбулаторного крыльца, подперев плечом столбик, и высматривала в небе свою птицу, свою звезду. А он, Сергей, сидел здесь, под избой Стахея Каршина, сидел и, как нашкодивший пацан, которому натрепали уши, выслушивал бранчливые укоры старика. Он ведь, Каршин, до сих пор верил и будет верить, что, не помешай он, Сергей непременно убил бы и Настю, и себя.
— Вот ты, голубь, скажи: почему об покойниках плачут? Потому, Серьга, что шибко жалко человека. Человек мог еще жить, разные полезности делать, жавороночков всяких слушать, а его смерть подбрила, его в яму тащут. Ну когда костлявая с косой сама подкрадется, изловчится — ладно. В срок она, стерва, никого не обминет. Но когда человек сам себе и другому решку, каюк делает, то тут, Серега, никакого ему прощения не может быть! Надо до крайнего предела жить. Как сказано в писании: «Уклонися от зла и сотвори благо». Я вот тебя уклонил, а у самого душа черная, незамоленная.
Стахей Силыч сердито засопел, поерзал на завалинке, снял с головы форменную фуражку речника, тылом ладони вытер лоб, снова надел. Сгорбился, уткнув лицо в руки.
— О чем вы, Стахей Силыч? — с нескрываемой досадой спросил Сергей, думая о том, могут ли быть у людей казни и муки большие, чем у него.
Оказалось, могут.
— Ты вот ругаешь — зачем упредил тебя, не дал стрельнуть… Я вот… один раз-разочек стрельнул, да теперь… девятнадцать годочков казнюсь. И нет конца моей казни!.. — Стахей Силыч вздыхал, кряхтел, таскал ус. — Ладно… Скажу все, ослобожу сердце… Твоя тайна у меня тоже ведь есть… Ваша с Настей… — Уставился в темноту, не шелохнется, как перед приговором, который сам же и выносил себе. — Вишь, какое дело, Серега, палач я, кат, душегуб… Все как считают? Ехал Стахей с Пашей, банда перестрела… пульнули, в Пашуню мою попали… А я сам ее, сестру твою. Своей рукой, в сердце под грудь материнскую…
Сергей медленно повернулся к Каршину, потом, упираясь ладонями в завалинку, отодвинулся. С ужасом смотрел в его лицо. Сумерки смазали черты, и Сергею казалось, что перед ним страшная карнавальная маска, вылепленная из белого воска. И белые руки Каршина, прямо лежавшие на коленях, казались гладкими, неприятными, как застывшее сало. Руки убийцы. Лицо убийцы…
— Этого не может быть!.. Неужели, Стахей Силыч? Да к-как же?..
— Ишь залепетал! Как да как?! А как ты Настасью свою хотел? Воистину, грех одесную и грех ошуюю, справа то есть и слева…
— За измену? За неверность?..
Собственные несчастья сдвинулись назад, в сумерки вечера, перед Сергеем встали чужая беда, чужое преступление, о котором столько лет никто не догадывался даже. Перед собой он видел сейчас не хитроватого веселого казака, помнил которого и знал всю жизнь, а изувера-карателя из староверческой крестоносной дружины Кабаева, что зверствовала на Уральском фронте, забивая ранеными красноармейцами колодцы, живьем сжигая пленных в сараях и амбарах. Эти бородачи с медными осьмиконечными крестами на папахах и иконами на груди своей жестокостью вызывали омерзение и ропот даже среди белоказаков: «Ровно креста на них нет! Чего уж лютуют так старцы, ровно оскопили их всех подряд!..»