— Что будем делать, Силыч? — шепчет Паша. Смотрю, сама бледная, а глаза огнем пышат. — Ты меня, Стахеюшка, лучше сам… не пожалей патрона…
— Не мели, — ругаюсь я, — дурная! У нас еще целых семь пуль для них… Ты только не высовывайся…
— Нет, Стахеюшка, милушка мой, конец наш пришел. Ребятков жалко, сиротками останутся… Не кори, что поехала…
Тут ближние бандюги сызнова вскочили… Ну, я цок, цок, цок, какого ранил, какого насовсем ушиб. Попятились, легли в грязь. Крутнул барабан в нагане — два патрона осталось. Тут уж все, амба, думаю себе. А Паша опять под руку лезет, шепчет, христом-богом просит не дать ее живьем бандитам. Да и у меня тоска горючая на сердце, знаю, что измываться над ней будут, допреж надругаются до предела всякого, потом убьют. Она расстегивает шубенку, кофтенку расстегивает, рукой левую тощую, голодом иссушенную грудь приподымает:
— Через грудь не надо, Стахеюшка, она детей наших кормила… Сюда стрельни…
Приткнул я дуло к тому месту, зажмурился и выстрелил. Дрогнула моя Паша, с мешков легонько посунулась и стихла. Встал я перед ней на коленки, смотрю на нее, а она серыми глазами своими в небушко весеннее смотрит, словно там первого жавороночка видит-слышит. Стою я на коленях, на виду у бандитов, а они не стреляют, может, думают, я сдаваться намерился. Да мне-то и свет белый не мил, одного хочу — смерти. Поцеловал Пашу, ссунулся с брички и пошел на бандитов, кидает меня в стороны, как пьяного… Пусть убивают. Даже о ребятенках своих забыл, такая сумность на меня навалилась. Но соображаю все ж: захотят живьем взять — уложу еще одного, в нагане патрон остался…
И тут вижу: попятились головорезы, потом назад побегли, пригибаючись. «Коней, — кричат, — коней!..» Что за диво, соображаю себе опять, меня испужались? Оборачиваюсь: конники скачут, в лаву разворачиваются, гикают да шашками на солнце посверкивают. На папахах ленты, звезды красные. Отряд наш, чоновский!.. Где-то, верно, близко проезжали и стрельбу услыхали…
Вернулся я к бричке, повалился возле Паши горемычной, дуло в рот свой поганый сую, на спуск нажимаю и раз, и два, и три, а выстрела нет, а я все живой. Бог ли, черт ли спас мою душу грешную, но патрон последний осечку дал. Катаюсь я меж мертвой Пашей и стонущим, беспамятствующим Устимом, белугой реву оттого, что нет мне смерти. А командир чоновский надо мной стоит, уговаривает: «Не сокрушайся, Стахеюшка, у тебя ж ребятки малые, им отец нужен…» Умел, чертушка, говорить. А мне-то, а мне… Э! Я и по нынче не могу пшеницу видеть без крика душевного. Как увижу — оборачивается она мне Пашиной кровью горячей облитая.
Стахей Силыч откашлялся и смолк, свесив голову к широко раздвинутым коленям. Молчал и Сергей, смотря в его ссутуленную спину.
— Вишь, Серега, какая казнь мне на всю жизнь досталась. А кабы не поторопился, кабы Паша не поторопилась…
Сергей поднялся с завалинки. Рассказ потряс его, но ни упрекать, ни ненавидеть Каршина за убийство сестры он не мог.
— Домой пойду…
— Ну коль ладно, Серьга… Только не дури, голуба…
Они расстались.
В окнах у Стольниковых было темно. Сергею стало не по себе: неужто ушла она? Нет, дверь не заперта ни снаружи, ни изнутри. Настя, постелив себе на полу, спала под простыней, свернувшись, как обычно, калачиком — коленки к животу, ладошки — под щеку. Для него разобрала кровать. Ждала все-таки!
Короткая июньская ночь показалась длинной, изнуряющей. Не разговаривали, старались не шевелиться. На рассвете не выдержал он.
— Насть… — Она не ответила, не шевельнулась. — У нас все-таки… ребенок будет…
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Четырнадцать дней промелькнули незаметно. Макс благодарил судьбу и доктора Геббельса за эту продолжительную командировку, она умчала его подальше от Кребса, от Эммы, от Хельги с ее внезапными молчаливыми взглядами. Тот день и тот вечер хотелось стереть с памяти, как кляксу из ученической тетради. И поэтому он работал. Командование частей, размещенных в генерал-губернаторстве, охотно давало известному художнику транспорт, и Макс бывал в пехотных и танковых соединениях, у летчиков, у здешних крестьян-немцев, всюду рисовал, всматривался, запоминал, прикидывал, обдумывал сюжеты будущих полотен и картонов.
Сегодня срок командировки истекал. В маленьком номере офицерской гостиницы было душно, и Макс, взяв со стола несколько альбомов, подтянул кресло к открытой балконной двери. Стал просматривать рисунки и эскизы.