Гудериан вскинул повлажневшие глаза на портрет Гитлера, висевший в скромной ореховой раме. Верил он в фюрера более, чем в бога и его архангелов. Как мало времени понадобилось, чтобы эта вера сцементировалась. Еще в начале тридцатых годов приметив, что на портретах и фотографиях Адольф Гитлер почти никогда не смотрит прямо, а все как-то в сторону, полковник генштаба Гудериан саркастически усмехнулся: «Выскочка, гроб повапленный! Одной шляпой хочет сто голов покрыть…» В то время еще ходким было выражение престарелого фельдмаршала президента Гинденбурга: «Этого человека назначить канцлером? Я его сделаю почтмейстером — пусть лижет марки с моим изображением!» Но — назначил-таки канцлером.
Вскоре полковники и генералы с удивлением узнали, что, оказывается, и черная корова дает белое молоко. И каждый захотел надоить побольше. В том числе и Гудериан. Шутка ли, за каких-то пять лет выйти из полковников в генерал-полковники. Помнится, он, Гудериан, наслаждался осмотром музеев и театров Парижа, любовался Лувром, Версалем, Фонтенбло, когда его срочно вызвали в Берлин. Там на заседании рейхстага был зачитан приказ фюрера о присвоении Гудериану звания генерал-полковника… Фюрер крепко пожал ему руку, и после того лихорадочно убегающий взгляд Гитлера стал казаться полным тайны и глубокого значения. Сейчас ему и далеко не солдатская походка Гитлера нравилась — чуть косолапая, носками внутрь. Ничего странного: только дураки не меняют своих убеждений.
Перевел взгляд на работающего Макса, на свой портрет. Мысленно опять возвратился к беседе с женой. Перерешил: «Не она мне, а я ей подарю этот портрет. И напишу: «От того, кто в молодости покорил тебя, а в зрелости — Вену, Варшаву, Париж и Москву…» Да-да, дорогая, и Москву. Туманный Лондон — потом, потом. Сейчас — Москву…» Вспомнилось, как на днях, во время инспекционной поездки по приграничным войскам, начальник генштаба сухопутных сил Франц Гальдер спросил, тепля на сухих губах улыбку: «Не снится по ночам московский Кремль, дорогой Гейнц?» — «Если будем и впредь откладывать вторжение, то русский Кремль только во сне и увидим!» В ответ Гальдер поджал губы. И Гудериан прочел на этих едких губах: «Да, мы с тобой, дорогой Гудериан, армейские товарищи. Да, мы одно время вместе работали в генштабе на вторых ролях. Да, мы в одном звании. Да. Да. Но как ты смеешь этаким тоном разговаривать со мной? Кто ты? Ты! Сын обер-лейтенанта, который первым в твоем роду стал кадровым военным! А взгляни на генеалогическое древо Гальдеров: триста лет поставляем мы воинов немецкому народу!..»
Гальдер разжал губы: «Так и передать фюреру?» Гудериану пришлось неуклюже отшучиваться: «Быка берут за рога, человека ловят на слове. Прошу пардона, мой генерал. Я по-солдатски». — «Вы генерал-полковник, а не солдат, — несколько смягчился Гальдер. — Плохие завоеватели и посредственные журналисты страдают одной болезнью глаз: в Париже видят лишь Эйфелеву башню, в Берлине — Бранденбургские ворота, а в Москве — Кремль и купола церквей. Должно же видеть и страну, и ее народ в целом. Вы видите за Кремлем Россию, дорогой Гудериан? Скажете, я, мол, солдат, а не политик? Нет, вы — генерал, друг мой, и от принципа, — Гальдер взял со стола Гудериана том Клаузевица, покачал им перед собой, — от железного принципа «война и политика сливаются… полководец становится мужем государственным» вам не уйти. — Открыл несколько страниц, прочитал: — «Война дело серьезное и опасное; самые же худшие в ней ошибки те, которые проистекают из добродушия… Кто употребит силу, ничем не стесняясь и не боясь кровопролития, непременно возьмет верх над более застенчивым противником…» Мы должны помнить эту заповедь гениального Клаузевица. Легче всего начать войну, труднее — выиграть ее. Конечно, в отношении большевистской России у нас нет ни малейших сомнений. Кампания будет быстрой и легкой. Но мы должны выиграть победу самой малой кровью. Соотношение потерь — один к одному — нас не устраивает. Один павший немец на сто уничтоженных русских — вот что нам нужно, дорогой Гудериан. И поэтому мы должны знать о противнике все. Все! Вы, дорогой, все знаете о противостоящих вам войсках русского генерала Павлова?..»
Гудериан сдвинул брови: Павлов, Павлов!.. И Кремль, и купола церквей, и сама Россия — за широкой спиной генерала Павлова и его армий.
После отъезда Гальдера Гудериан стал пристальнее интересоваться работой разведки. Вчера принесли красную папку, в ней находились сведения о войсках Западного Особого военного округа, добытые разведкой. Ручаться за их точность нельзя было, но представление о силах русских они все же давали. Там же лежал листок с биографическими данными и фотографией командующего округом генерала армии Дмитрия Павлова. И Гудериан, и начальник штаба не без любопытства разглядывали бритоголового полководца с резкими складками в межбровье, думали, пожалуй, одинаково: как поведет себя Павлов в ближайшие дни, после вторжения германских войск? В храбрости ему, похоже, не откажешь.