— Мы отклонились от темы нашего главного разговора, Дмитрий Григорьевич, — мягко напомнил член Военного совета. Вероятно, давал Павлову понять, что с проштрафившимся командиром полка необязательно говорить много и откровенно, даже если он и давний знакомый.
Павлов нахмурился, издалека сверкнул на Табакова глазами. Но заговорил миролюбиво, спокойно:
— Ты вот что, Табаков… Я тут погорячился. Но и ты хорош фрукт! Ишь стратег-самородок, политик! Ты хоть понял то, что мы тебе здесь внушали?
— Так точно, товарищ командующий, понял!
— Что ты понял? — Павлов совсем смягчился. — Да ты сиди, Табаков…
— Понял, что война с фашистами не за горами!
Командующий растягивал возникшую паузу, гонял под скулами желваки и немигающе смотрел на строптивца. Наконец крутнулся к члену Военного совета.
— Перед такими твердолобыми, товарищ Фоминых, я иногда теряюсь: не то казнить, не то к орденам представлять?! Ты ему — стриженое, а он тебе — бритое!
— Вы в трех компаниях, как я понял, участвовали, товарищ Табаков? В нашей гражданской войне, в Испании и… на Халхин-Голе?
— Так точно, товарищ член Военного совета!
— В отпуске давно отдыхали?
Была в голосе Фоминых успокаивающая доброжелательность, член Военного совета словно бы извинялся за резкость и горячность командующего. И перекаленный Табаков несколько остыл.
— Давно, товарищ член Военного совета. Три года назад. По возвращении из Испании…
— Вот-вот, это чувствуется… — Фоминых повернул голову к Павлову: — Этим, мне кажется, и можно объяснить его неуравновешенность, Дмитрий Григорьевич, его крайности в оценке положения. Человек устал. Человек просто очень устал.
— Вот что, Табаков! — Павлов рубанул ладонью воздух. — Чтобы через три дня духу твоего не было в гарнизоне! Не мути воду. Езжай в отпуск. Отдохни, подлечись. Заслужил. Вернешься — посмотрим, подумаем, где твои знания и опыт применить наилучшим образом. Счастливого пути!
Сейчас, сидя за своим столом и заново переживая тот тяжкий для него день, Табаков мотнул головой и чертыхнулся вслух:
— Сколько можно об этом думать?! Отпуск так отпуск, и нечего вздыхать, как брошенная девка!..
И тут зазвонил телефон. Табаков покосился на него, как на предавшего друга: не мог помолчать! Все-таки взял трубку. Из мембраны ворвался голос комиссара:
— Слыхал? Нет, ты слышал?
— О чем ты?
— «Последние известия» слушал? Сообщение ТАСС!
Табаков похолодел: война!
А Борисов уже отключился, и трубка в руке Табакова гудела, словно от перегрева. Он перекинул ее в другую руку, потом опустил на аппарат.
«Но почему тогда у нас такая тишина? Может, японцы начали? И почему штаб дивизии молчит?» Мысли, как электрические разряды, одна за другой.
В кабинет ворвался красный, возбужденный Борисов с листком бумаги в поднятой руке.
— Это здорово, черт возьми! Хоть какое-то прояснение!
— Не война?
— Радио надо слушать, товарищ комполка! Сообщение ТАСС. Я тут кое-что успел записать, главное… Вот: «…в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР и Германией»… Эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны… По мнению советских, кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы…»
Он читал, а Табаков заглядывал через его плечо в листок, не доверяя своим ушам, точно комиссар выдумывал все эти строгие и весомые фразы… То, что не успел записать, Борисов в горячем возбуждении, с удовольствием передал своими словами. И заключил: