— Подъе-ом, ребята! Подъем!..
А неохота же подниматься, спится в этот час — ой-ой!
Но бригадир поднимает. Бригадир уже идет по стану, по сторонам взгляды сеет, не просто сеет, а все подмечает: тому совет даст, того взгреет, третьему косилку поможет настроить. У бригадира сенокосного колготная, беспокойная должность, не знает он ни скамьи, чтобы присесть, ни койки, чтобы прилечь — некогда. Бригадиром тем назначили сына Устима Горобца, Петю, Петра Устимовича, если хотите, того самого, что осенью из Красной Армии демобилизовался. Ходкий, проворный получился из него бригадир. Сегодня Петр Устимович не ночевал в бригаде, домой ездил, а поутру вернулся к самому разу.
— Подъем, ребята! Подъе-о-ом!..
Далеко не первым вскочил Костя с пахучей постели.
Айдар сидит на дышле раструски и выстругивает ножом затычку к смазочному отверстию муфты косогона — железная закрутка, видно, где-то затерялась. Губы у Айдара — как растрескавшаяся кора старой вербы, сухие, черные. Еще бы: с зари до зари под зноем, на горячем степном ветру. Увидев Костю, показывает подбородком на кармашек своей латаной рубашки:
— Возьми здесь… Устимович тебе телеграмму из поселка привез…
— Мне? Телеграмму? От кого еще?
— От дорогой и любимой, — брякнул сбоку парень, наворачивая за обе щеки шматок сала с хлебом.
Костя выдернул из Айдарова кармашка сложенный вчетверо листок.
— Чего ж сразу не разбудил?
— Успеешь…
На стандартном зеленоватом бланке — карандашные строчки:
«…Излучный Константину Осокину Костя готовь удочки зпт еду тчк
— Табаков едет! — сорванно, детским фальцетом выкликнул Костя. — Что делать?
— Что… Удочки, сказано, готовь…
— Я сейчас домой слетаю! Маманьке… Стольниковым…
Айдар усмехнулся: чудак, право! Телеграммы в Излучный раз в год приходят, если не реже. Зато о каждой из них половина поселка вперед прослышит, чем адресат. И уж конечно о табаковской телеграмме еще вчера знали и Костины папанька с маманькой, и Стольниковы, и весь Излучный. Но не отговаривать же Костю!
Отпросившись у бригадира, Костя ловил свою раззамечательную Горобчиху, взнуздывал ее, а сам глох от торжествующего гула собственного сердца, тревожила сладкая мысль: «Лично мне прислал!.. Удочки всегда готовы — пожалуйста! Лови, Иван Петрович, в свое удовольствие! Самые лучшие удочки отдам тебе!»
Парень со шматком сала вел к косилке двух лошадей. Дожевал, остановился, полез в карман за табаком. Костя бросил бесталанную Горобчиху, выдернул из-под мышки у закуривавшего парня повод и мигом взлетел на молодого буланого жеребчика. Стиснул его бока ногами, рванул удила, хлестнул сложенным кнутом под брюхо. Конек вздыбился и, чуть не смяв опешившего хозяина, рванул к дороге. Костя обернулся на скаку, поскалился:
— Покоси на Горобчихе!
И вовремя пригнулся к гриве: над головой со свистом пролетел обломок дубового косогона с наклепанными на конце железными щечками. Попади опомнившийся ротозей — убил бы к черту! Но бог не без милости, как сказывал Стахей Силыч, а казак не без счастья…
За Костей лишь пыль взнялась.
…Сергей и Настя одновременно услышали частый топот конских копыт. Кто-то летел по улице галопом. Как на пожар! Топот замер возле амбулатории. Настя сразу подобралась, быстро взглянула на свой белый халат на вешалке, выстиранный, но еще не отутюженный, глянула на чемоданчик с медикаментами. Предполагала: к ней, со срочным вызовом к больному.
Сергей тоже подумал, что это за ней прискакали, и почувствовал даже облегчение: все-таки лучше, если без нее сядет в Гришину полуторку и уедет. Примирения у них не получилось. В общем, наломали дров, неизвестно, как гореть будут…
В комнату ворвался Костя, в латаных штанах, в майке, на ногах — расшлепанные чувяки, в руке — смотанный кнут.
— Фу, думал, не застану тебя, дядь Сергей! — выдохнул облегченно, счастливо, в широкой улыбке показывая редкие зубы. — Я прямо с сенокоса…
— Очень похвально, — сдержанно отозвался Сергей.
Ни он, ни Настя не смотрели на лобастого, как бычок, паренька. И это не ускользнуло от его внимания.
— Что вы какие-то… не такие? — озадаченно спросил он, садясь на стул и выбирая из русых волос зеленые сенинки. — Будто навек расстаетесь! Смешно даже.