— Господа, сверим еще раз… Три часа десять минут…
Все быстро смотрят на свои часы и столь же торопливо устремляют взоры на восточный край неба, чуть подсветленный зарей. Смотрит туда и Макс…
Через пять минут начнется… Через четыре… Через три…
А в небе трассируют звезды. В польской деревне поют петухи и лают потревоженные собаки. Резко, как выстрел, хлопает дверца машины, заставив людей вздрогнуть. Гудериан что-то сердито шипит, и адъютант, перегнувшись через перила, грозит вниз, в темноту, кулаком.
В руке начальника штаба, на отлете, напряженно гудит телефонная трубка.
Через две минуты…
И тут наступает морозная, знобящая тишина, от которой у слабонервных зубы начинают, как при лихорадке, пощелкивать. Даже звезды помельчали. О таких минутах немцы говорят: «Слышно, как тянутся тучи». И — по-другому: дурак родился. Макс ощутил в себе туго скрученную стальную пружину, готовую разорвать внутренности. Он ждет чуда. Такое бывает раз в жизни. Не ошибется ли фокусник?!.
Через минуту…
Барон фон Либенштейн несет к уху трубку, медленно, как кажется Максу, чуточку театрально несет. И еще кажется Максу, что собственное его сердце начинает вдруг угасать, тикает еле-еле, словно в нем завод кончается…
Вначале в небо прыгнула ракета и, как кошка, выгибая спину и шипя, осветила всех красным дрожащим светом, точно на пожаре. В то же мгновение по горизонту прошла огненная судорога, и Макс понял: из десятков орудий выпрыгнуло дульное пламя. И еще через мгновение уже за рекой, за границей, задрожали белесые зарницы. Только после этого землю покорежила судорога, встряхнула наблюдательную вышку — Макс непроизвольно и постыдно ухватился за холодные от росы перила, — туго качнулся воздух, и расстояние принесло тяжелые, утробные вздохи, слившиеся в непрерывный гул. «Как под мостом, когда по нему проносится товарняк!» — машинально отметил Макс, вновь ощущая мускулистую силу своего сердца. — Это и есть, значит, артиллерийская подготовка? Немецкий Давид нанес первый удар русскому Голиафу…»
Грохотало впереди, справа, слева, по всему восточному горизонту, смятому, изорванному скачущими огнями бешеной орудийной пальбы.
Гудериан отрывает бинокль от глаз и протягивает его Максу.
— Полюбуйтесь. Грандиозное зрелище. — Оборачивается к генералам и офицерам, напрягает голос: — Друзья мои, русскому фельдмаршалу мы можем крикнуть: «Доброе утро, господин Павлов! Вам нравится наш немецкий фейерверк?»
Шутка командующего вызвала улыбки. Макс тоже вдруг неестественно хихикнул, засмеялся, а затем и расхохотался, не помня, когда еще так неудержимо и бессмысленно хохотал. И никак не мог остановиться, хотя и понимал, что хохот этот у него дурацкий, истерический, и его, точно икоту, не унять, пока не расслабятся закрученные до предела нервы.
— Капитан! — сердито обернулся Гудериан.
Сконфуженный Макс умолк так же внезапно, как и начал. Чувствовали себя сконфуженными и остальные, стали хвататься за бинокли, планшеты, разворачивали карты местности, хотя в них еще ровным счетом ничего нельзя было разглядеть… Нехорошо, право. Пускай молниеносная, пускай победоносная, но все-таки война. Будут раненые, будут и убитые. А у главнокомандующего в передовых батальонах два сына…
— Как там?! — Гудериан все еще не остыл от раздражения.
— Все по плану, ваше превосходительство! — Голос начштаба стушевался в напряженном, нарастающем гуле, который придавил и землю, и артиллерийскую канонаду. Вышка дрожала в мелком ознобе.
Гудериан, а вслед за ним и остальные взглянули на часы.
— Хорошо! — Гудериан помягчел. Истово любил пунктуальность.
В светлеющем небе шли армады бомбардировщиков, шли без истребителей сопровождения, спокойно, уверенно, как на учения. «Везу-у-у, везу-у-у!..» — басили их перегруженные моторы. Везли кому-то последний час, последний миг…
Было три часа сорок минут.
— Началась переправа передовых частей семнадцатой и восемнадцатой дивизий через Буг! — рапортует фон Либенштейн, не отрывая телефонной трубки от уха.
Гудериан удовлетворенно взглядывает на часы: четыре пятнадцать…
— Первые танки семнадцатой и восемнадцатой дивизий форсируют реку!
— Отлично! — не удерживается от восклицания командующий, опять вскидывая руку с часами: четыре сорок пять… — Чье подразделение первым перешло?
— Рота старшего лейтенанта Вильгельма Штамма!
— Помню героя по варшавским боям… Отлично, отлично…
Только ближайшие его помощники знали, почему он особенно обрадовался последнему сообщению. Сегодня впервые в боевой обстановке испытаны танки, способные преодолевать брод глубиной до четырех метров. Подготовку и проверку этих машин Гудериан начал среди песчаных дюн французского побережья, когда еще всерьез помышлялась против Англии операция «Морской лев». Нынче, перехитрив всех, «лев» прыгнул не через Ла-Манш, а через Буг. И раз танки уже там, на русском берегу, значит, идеи и надежды командующего успешно приняты практикой боя.