Тут (чего только не бывает в жизни!) в палатку заглянул («Можно?»), а потом и вошел Ворошилов, запросто, вроде как к соседу на огонек.
— Здравствуйте. — Он пожал обоим руки, скользнув взглядом по столу.
— Здравствуйте, Климент Ефремович!
— Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!
Табакова его появление ошарашило: как, Ворошилов здесь, на фронте, в этом лесу? Он не знал, что Сталин отправил сюда еще двух маршалов — Шапошникова и Кулика. Может быть, солнечный полумрак палатки скрадывал Ворошилова, но показался он Табакову несколько мешковатым, вялым, с помятым лицом, совсем не тем блестящим красивым маршалом, каким привык видеть его на портретах и в кадрах кинохроники. Но его рукопожатие было крепким, энергичным.
— Командир танкового полка Табаков, — представил Павлов. — Вместе сражались в Испании… Вот… возвратился из отпуска… За короткий срок товарищ Табаков сумел сколотить отличную часть. Инициативный, грамотный командир. Его полк наиболее организованно встретил врага в первые часы…
«Что-то слишком уж длинно и старательно нахваливает! — промелькнуло у Табакова. — Оправдывает выпивку со мной? Или… на безрыбье и рак рыба? Непонятно…»
Ворошилов внимательно посмотрел на Табакова.
— Что ж, рад, коли у командующего есть такие подчиненные. — В словах Ворошилова, как показалось Табакову, звучало больше иронии, чем похвалы.
В свой огород, видимо, истолковал его иронию Павлов, лицо командующего помрачнело, в глазах плеснулась обида.
Табаков откозырял и вышел. Из палатки слышался, угасая, голос Ворошилова:
— Только что звонил товарищ Сталин. Его очень беспокоит положение…
Дальше Табаков, удаляясь, не слышал. Да и так было понятно, ч т о беспокоит товарища Сталина…
ГЛАВА ВТОРАЯ
Обычно он ложился далеко за полночь, часа в три-четыре, а вставал в одиннадцатом или двенадцатом часу дня. К этому его распорядку подлаживались ответственные работники ЦК партии и Совнаркома, народных комиссариатов и Генерального штаба. Пожалуй, он и сам не смог бы объяснить, почему предпочитает ночные часы работы. Не потому же, конечно, что родился в самую длинную ночь года! И, конечно, не ради льстивой молвы: «Спят колхозники и рабочие, спят наркомы и маршалы, а товарищ Сталин не спит, работает!» Не ради этого, конечно. Льстецы, если захотят, всегда докажут, что белое — не белое, а черное. И наоборот. Что делать, добродетель, к сожалению, не передается по наследству.
Привычка работать в ночное время укрепилась, скорее всего, в дореволюционные годы. Для подпольщиков ночь — спутница и покровительница. Ныне эта привычка тоже имела свои плюсы: к полуночи в Политбюро и Совнарком ручьями стекались все главнейшие сведения о прожитом страной дне. В эти же часы можно было принять срочные постановления, которые почти сейчас же становились известными советским людям и загранице из утренних передач московского радио. Особенно важным стал такой порядок с началом войны, когда промедление воистину смерти подобно.
Сегодня он лег на раннем рассвете. Против обыкновения никак не мог уснуть. Сказывалось нервное напряжение последних дней. Слышал, как за открытым окном пошепелявила и смолкла листва берез, как несколько раз тявкнули спросонья молодые галки. Потом в кустах возник трепещущий звук, точно одинокий лист на ветру бился. Сталин знал, что это колотилась ночная бабочка, попавшая в тенета, и вначале не обращал на нее внимания. Но судорожное, с короткими промежутками трепетание стало, наконец, раздражать. Старался не слышать его, а слышал еще больше.
Он встал с постели, набросил на плечи куртку и прошел к окну. Постоял некоторое время. Влажно, свежо за окном. Пахло хвоей и мокрыми розами. По небу медленно брела луна и поглядывала вниз вроде бы нехотя, рассеянно, занятая своими высокими небесными думами. А за деревьями нарождалась заря. Сейчас кончится птичья немота. Самые короткие ночи, время, когда солнце работает в две смены. Работает на завоевателя.
Сделалось зябко и захотелось курить. В кустах по-прежнему обреченно трепыхалась бабочка. Сталин закрыл окно и вернулся к софе, на которой ему стелили.
В засыпающий мозг откуда-то вошли слова: «Естественное состояние человека есть слепота…» Кто это сказал?.. Когда диктатор приходит к власти, то подданным остается лишь повиноваться и ненавидеть. Ненавидят ли немцы Гитлера? Или обожают? «Естественное состояние… слепота…» Плохой гражданин всегда становится хорошим рабом… Или прав Тацит, говоривший, будто мир для германцев является тяжелым состоянием, что они предпочитают сражаться, а не обрабатывать землю?.. А еще раньше — Юлий Цезарь: германцы считают грабеж и опустошение единственным подходящим упражнением для молодежи… Война — естественное состояние целой нации? Аттила, Фридрих, Бисмарк, Вильгельм, Гитлер — подтверждение? Или исключение? Может, все-таки слепота?..»