Тут скептикам можно привести другой пример, пример тех же немецких фашистов. На свои национал-социалистские торжества в Нюрнберге они, имитируя внезапное нападение, перебросили за девять суток около миллиона человек. Втрое больше, чем перебрасывалось здесь за это время в первую мировую войну. Расстояния у немцев, конечно, не российские…
Сталин нахмурился: «Кто мы, черт возьми?! Царские министры и генералы или — коммунисты, люди, свергшие царя и создавшие Красную Армию в день разгрома немецких интервентов в феврале восемнадцатого?! Мы должны организовать эвакуацию ценностей так, чтобы оккупантам даже винтика не осталось.
Всё будет у Красной Армии, в избытке будет. Важно первые удары вынести. Германия не выдержит длительной борьбы. У нее людские резервы иссякнут, некому будет воевать, некому будет работать на заводах и фабриках, хлеб растить. В первую мировую кайзер призвал в армию почти двадцать процентов населения. Не думаю, что Гитлеру придется призвать меньше. Первый поплатился за свой авантюризм и незнание объективных закономерностей ведения войны. Второй тоже поплатится. Жестоко поплатится…»
Внезапно его привлек непонятный шум со стороны пруда. Сталин удивленно остановился. По воде в ужасе метались, молча ныряли, выныривали и опять ныряли утята. Тут же сновала и отчаянно крякала серая утка. А над ними завис коричневый коршун. Вот он выпустил желтые когти и, со свистом рассекая воздух, спикировал на вынырнувшего утенка. Туда же рванулась утка, хлопая по воде крыльями и крича. Утенок успел нырнуть, а коршун взмыл, чиркнув кончиками когтей по воде. И снова завис над переполошенным семейством, и снова вошел в пике, и снова не удалось ему схватить птенца…
Сталин шугнул, но коршун будто и не видел машущего лопатой человека. Не отпугнул его и брошенный ком земли.
И тут произошло неожиданное. Когда коршун, сведя крылья и выставив когти, устремился вниз, утка сорвалась с пруда и ринулась ему навстречу. Коршун не успел увернуться, и они столкнулись в воздухе, полетели завитки утиных перьев, а сами противники плюхнулись в воду. Утка нырнула, но тут же появилась на поверхности и, встряхивая окровавленной головой, с торжествующим кряканьем поплыла к ближним камышам. Впереди матери торопились десять утят. А коршун, нелепо шлепая враз отяжелевшими крыльями, подбивался к берегу правее того места, где стоял Сталин. Обессиленный, выковылял и упал клювом, грудью на песчаную кромку, слипшийся хвост стыдно задрался, мокрыми тряпками лежали по бокам крылья. Не мог отдышаться — в раскрытом тяжелом клюве часто билось розовое острие языка.
Под усами Сталина шевельнулась ухмылка:
— Молодец против овец, а против молодца — сам овца?
И вспомнил: утят-то лишь десять уплыло в камыши. Вчера их было одиннадцать. Значит, этот грабитель уже украл одного? Ну, теперь, пожалуй, не скоро решится на новый разбой!
Взглянул на часы: пора. И тут заметил, что, как это часто бывает в Подмосковье, погода резко изменилась. Стало прохладнее, откуда-то приволокло черную тучу. Сабельно сверкнула молния, и небо с оглушительным треском пошло по швам. С плащом в руках рысцой трусил к Сталину дежурный генерал.
— Накиньте, товарищ Сталин…
Он-то знал о его застарелом радикулите и не раз видел, как Сталин с кряхтеньем взбирался в кухне на горячую печь, чтобы прогреть поясницу.
Снова с ярым злорадством ахнул гром: «И-ах-ах!» Выщелкивая, пересчитали листву первые капли и в то же мгновение пруд словно бы вскипел от дождевых струй, словно бы серебристая шерсть вдруг поднялась на нем. Фонтанчики песка вздыбились на дорожке. Пополз под дерево коршун.
Сталин накинул на себя плащ и энергично зашагал к даче. И не было в его плечах недавней сутулости, недавнего старчества.
Несколькими минутами позже в длинной черной машине поехал в Кремль. Но прежде побывал в Наркомате обороны. У наркома Тимошенко спросил, не улучшились ли дела на западном стратегическом направлении. И высокий бледный маршал доложил, что нет, не улучшились, а кое-где даже ухудшились. К вечеру Сталин сызнова побывает у военных и опять спросит, не улучшились ли дела, и в ответ сызнова услышит неутешительное «нет». И тогда он не сдержится, бросит в адрес военных резкие, не во всем, быть может, справедливые упреки: не зря ли они народный хлеб едят? А наркому скажет: