— Запросите у Военного совета Западного фронта, что он думает о действиях командующего Павлова и его заместителей, о действиях его штаба. Судить их надо по законам военного времени!
— Согласен с вами, товарищ Сталин.
— Еще бы! Фронт разваливается, как сырая глина, а вы бы не согласны были!.. — А потом уже, на заседании Политбюро, жестко уточнит: «Лично, товарищ Тимошенко, поедете на Западный фронт. Вас поставим командовать этим фронтом. Сами напортачили, сами и исправляйте положение. Думаю, члены Политбюро согласятся с моим мнением…»
Эти наезды в Наркомат обороны, эти разносы и перемещения будут лишь краткими эпизодами в его деятельности на восьмом дне войны. Этот восьмой день войны, день воскресный, будет для Сталина одним из самых насыщенных и тяжких. Он искал себя, искал свое место в жестокой, не на жизнь, а на смерть, классовой битве. Ощупью, оступаясь, выходил на верный курс. Тяжело он ему дался, но еще тяжелее — стране, народу. В этот день правительством и партией будут приняты важнейшие постановления по усилению отпора врагу, по эвакуации за Урал промышленных предприятий, по мобилизации коммунистов и комсомольцев на фронт в качестве политбойцов, по организации в крупных городах народного ополчения… В этот день ЦК ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров адресуют партийным и советским организациям свою директиву, которая явится, в сущности, первым за истекшую неделю четким военно-политическим планом мобилизации страны на решительное отражение вражеской агрессии.
Было воскресенье, 29 июня 1941 года. Шел восьмой день войны.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Тяжелейшая обстановка сложилась к концу июня на Западном фронте, особенно в районе столицы Белоруссии. Уже на четвертый день войны советские войска вынуждены были занять оборону на подступах к Минску. Здесь против пяти танковых дивизий немцев самоотверженно сражались четыре стрелковые крепко изреженные дивизии 13-й армии генерал-лейтенанта Филатова. То было слишком неравное противоборство.
После жестоких боев советские войска, понеся большие потери, вынуждены были оставить Минск. Но и отступать было некуда: 7-я немецкая танковая дивизия, захватив город Смолевичи, перерезала железную дорогу Минск — Борисов — Орша. Петля захлестнулась вокруг одиннадцати дивизий и других частей Западного фронта. Им предстояла отчаянная, полная трагического мужества борьба.
Почему все это произошло? Спустя десятилетия военные историки и мемуаристы дали исчерпывающие, хотя порой и противоречивые, объяснения. С высоты времени они смотрели на один и тот же запутаннейший лабиринт, но входы и выходы из него выбирали те, которые казались им единственно правильными. Сколь же тяжело было тем, кто на исходе июня сорок первого года плутал в самом лабиринте войны, ища выхода, плутал впотьмах, на ощупь и зачастую безнадежно!
Но, как бы ни плутало высшее командование, в каком бы отчаянном положении оно ни находилось, войскам надлежало сражаться и побеждать. Или умирать. Третье почиталось несмываемым позором.
Из штаба фронта Табаков улетел в тот же день. Чтобы избежать встреч с немецкими истребителями, пилот «У-2» прижимался к зеленым гривам лесов, лавировал в распадках долин, едва не сшибая колесами копны сена. На одной из полян сели. Табаков попрощался с летчиком и предъявил свои документы обросшим, недоверчивым красноармейцам, высунувшимся из кустов.
Только на вторые сутки удалось ему найти штаб окруженной армии и передать пакет командующему. Тот пробежал воспаленными глазами вынутый приказ, повеселел:
— Ясно! Наконец-то единый замысел… Отправляйтесь побыстрее в полк, товарищ Табаков, задача ваша прежняя: задержать врага. — Подал толстопалую сильную руку. — Очень, очень на вас надеемся, Иван Петрович. Сдержите… — А черные глаза просили прощения, глаза не скрывали: «Знаем, на что бросаем полк, на что оставляем…»
К вечеру горбатый броневичок доставил Табакова в расположение родного танкового. И в ремонтной автолетучке, приспособленной под штаб, вновь встретились три Ивана: Табаков, Борисов, Калинкин…
Майор Калинкин докладывал обстановку. Он стоял возле верстака, покрытого красным сатином, косил глаза на расстеленную карту-двухверстку. Верхний ее край придавлен черными танковыми часами со светящимся циферблатом, они показывали половину девятого вечера. Выше, на крючке, висела зеленая каска с хорошо прорисованной звездой. За тот же крючок зацеплена автомобильная лампа-переноска.