— Я и лопатой управлюсь, младший сержант, — сказал боец, бросая окурок под ноги — он зашипел в жиже, взбитой подошвами. — С тобой бы я такие «разговорчики» не вел, а с товарищем комиссаром — желательно, перед боем хочется просветление душе получить.
Табаков невольно посочувствовал в эти минуты Борисову: тяжело быть командиром отступающих частей, но втрое тяжелее быть в них комиссаром. На каждом шагу вопросы, вопросы, недоумение, упреки, язвительные реплики.
Взмыла над нейтральной полосой ракета, повисла на парашютике. Прекратив работать, бойцы вместе с комиссаром смотрели на этот белесый, дрожащий свет, опускавшийся все ниже и ниже. Лица в этом свете казались бледными, высеченными из холодного белого камня. Застрочил немецкий пулемет, и пули свистнули над головой, чмокнули в сырой бруствер.
Борисов пригнулся:
— Наши головы нам еще пригодятся… А насчет Москвы, товарищ Воеводкин, — Москву мы не сдадим. Не сдадим! Момент внезапности иссяк. Вот сколько нас здесь, на этом рубеже? А враг не может нас даже с места сдвинуть, хотя имеет десятикратное превосходство. И с каждым новым шагом он будет встречать все более упорное…
Табаков тихо ушел дальше.
Начинало светать. К травам и кустам — не прикоснись: обожжет холодной росой. Такие росные травы они с Вовкой совсем-совсем недавно косили. По такой росной траве шел он с Костей и Стахеем Силычем на рыбалку. Стиснула боль сердце, дыхание перешибла. Табаков привалился на минутку к стене окопа. И услышал далекий гул, плечом ощутил чуть уловимое подрагивание земли. Там, на востоке, началось, продолжается! В двадцати или тридцати километрах отсюда остатки армии идут на прорыв! Удастся ли пробиться? А здесь… Здесь пока тихо. Тишина опустилась, как знамя над братской могилой, строгая и печальная. Что она несет?
Он пошел на свой наблюдательный пункт. Его оборудовали у кромки леса на небольшом, скрытом редким кустарником возвышении. Блиндаж невелик, но зато накрыт тремя накатами бревен. Скорее дзот с узкой амбразурой, чем наблюдательный пункт.
Внутри дежурили возле аппаратов телефонисты. В углу на аккумуляторных банках стояла рация с танка, от нее к двери тянулся провод антенны. При свете свечного огарка адъютант Курков прилаживал возле амбразуры треногу рогатой стереотрубы.
— Уберите, — сказал Табаков, — только мешать будет. Здесь и с биноклем все увидишь.
Припав к амбразуре, проверил сектор обзора. Остался доволен. Поводя биноклем, отметил, что за ночь немцы уволокли два подбитых танка. А третий, целенький, стоял теперь в кустах позади табаковского наблюдательного пункта. Вот психует, наверное, тот Вилли Штамм!
Табаков приказал проредить кусты, чтобы лучше была видна своя линия обороны, и вышел наружу. Опустился на решетчатый ящик из-под телефонной катушки. Благодать-то какая, воздух какой! Сидеть бы сейчас с удочками на берегу. Или идти с звонкой косой на плече. И чтобы Вовка в своей буденовке сзади посапывал, стараясь не отстать от армейского шага отца… Эге, это кто же так сладко храпит? Прямо-таки ревет, как аэроплан на взлете. Кто-то возле трофейного танка расстарывается. И оттуда же — смеющийся баритон Воскобойникова:
— В гору везет Дорошенко! Разбужу, чтоб на бок лег…
— Не надо. — Ну конечно же Леся у плеча танкиста пригрелась! Сочувствует спящему: — Смотри, он так дергается во сне…
— Как противотанковое ружье при выстреле.
Леся заливисто смеется, и Табаков улыбчиво думает: «Когда на земле мир, беспокойно спят лишь старики и влюбленные. Во время войны влюбленные, похоже, совсем не спят».
Шуганул по кустам рассветный ветер, кого-то там ища, не нашел — утих. Заговорили, зашептались смолкшие было парень с девушкой.
— У нас помер Панькин… Ой же ж мучился, бедный, ой же ж кричав… Говорят, до армии был артистом.
— Знал я его. Еще по Уральску. Хороший кавалерист был…
«В Уральске служил? Вон как… Уйти, что ли? А то вроде как подслушиваю». И не хотелось вставать, идти в мрачный сырой блиндаж.
А Воскобойников завел какую-то байку.
— В Уральске, в Пушкинском садике, помню, один артист все пел, из местных. Идет однажды вечером после пенья, с поклонницей под крендель идет. А навстречу, понимаешь, — жена родная! Он так, знаешь, растерялся, что: «Здравствуй, Мусенька!» А она его интеллигентно — по щечке. И ушла. Спрашиваем потом у него: а что было дома? Дома, говорит, она меня долго била.
Опять Леся рассыпалась легким, беззаботным смехом. Как она счастлива в эти минуты! И была ли вокруг война! Опять улыбнулся Лесиному смеху Табаков. Припомнился и ему тот Пушкинский садик в Уральске. В нем он, выздоравливающий после ранения боец, познакомился с красивой молодой женщиной. Первый роман!..