Переговаривались женщины:
— Бедная, ноги у нее как пестики.
— Ее б ногами масло сбивать…
— Они уже и так насбивали: четвертым ходит…
Макс заметил, какой хищной завистью блеснули глаза Герты: у одной много детей, а у другой — ни одного. Макс рад был встретиться с нестареющим, веселым и беззаботным Артуром, с его Розой, способной по ничтожному поводу плакать горючими слезами, будто на похоронах близкого родственника, и столь же быстро утешаться, если Артур скажет ей ласковое слово и погладит по волосам. Женился Артур по-кляйнвальдски — в тридцать пять лет, на восемнадцатилетней.
Процокал коваными копытами серый жеребец Ортлиба, прошуршали резиновые колеса двуколки, обгоняя семейство Артура. Артур что-то крикнул Ортлибу, видимо озорное, тот полоснул его взглядом, а батрак расхохотался. Не боялся он ни бога, ни черта, ни господина Ортлиба. Когда его остерегали, Артур осклаблялся: «Голодному везде одинаково!» Всю жизнь он жил впроголодь. По восемнадцать часов работал у богатых односельчан, чтобы семья имела горшок с кашей.
Артур тоже обрадовался Максу, спустил на землю свой медноголовый выводок, сердечно тряхнул мозолистой ручищей его руку. Смеющимися глазами показал на Ортлиба в двуколке: «У злых собак — уши рваные!» Хохотнул, обнажая крепкие зубы. При смехе его грубое обветренное лицо становилось даже красивым.
Рихтеры и Артур с Розой приняли от старика Штамма по кружке пива, дотянулись, чокнулись с господином Ортлибом, сидевшим в своей высокой двуколке, с охлестнутыми вокруг левого кулака вожжами. Сытый жеребец Ортлиба лоснился, словно его протерли с керосином, грыз удила, ронял к копытам пену, вроде как тоже пива хлебнул. Хотя фюрер кляйнвальдцев без всяких разговоров дал вчера вечером необходимое Максу подтверждение о его благонадежности, сейчас он, не глядя чокнувшись с братьями, щурил глаза выше края кружки, из которой отсасывал пиво, выше голов и Рихтеров, и высоченного Артура, выше всей этой карусели. Точно бы всматривался в заодерную, размытую солнцем дымку, точно бы силился увидеть за ней те жирные польские земли, на каких отныне будет жить-поживать верный член партии Штамм. С ним они когда-то начинали, с ним, как функционеры партии, ездили на один из первых, самых первых съездов в Нюрнберг… Осадком благородного металла остались в памяти те дни.
Медноголового Артура веселило нерушимо-каменное величие Ортлиба. Он смешливо оскалил зубы и — к Максу:
— На его пузе хоть рожь молоти цепами!
Рядом засмеялись, но поторопились отойти от Артура: не нажить бы беды.
Господин Ортлиб не понял причины смеха, но опустил взор вниз, на односельчан: то был не стадион Нюрнберга, то не шеренги штурмовиков и эсэсовцев. Перед ним толпились, громко переговаривались, шутили, чокались кружками простые смертные, которые и в землю-то лягут, так и не хлебнув того счастья, что в два рта глотал он с уезжающим сегодня Штаммом…
Ортлиб опрокинул кружку и, не глядя, передал ее в чьи-то услужливые руки. Рукавом замшевой, на молниях, куртки вытер рот. Ну что ж, пусть так! Пусть земляки его смертны, богомольны, но ведь они, как и он, Ортлиб, бесконечно верны фюреру и великой Германии.
Дождавшись, пока Штамм откатит в сторону опустевший бочонок, Ортлиб торжественно, врастяжку раскатил над головами, над улицей:
— Земляки!
Макс, отглатывая пиво, следил за Ортлибом с иронией, как следят за подвыпившим, но в общем-то неплохим парнем. Заметил, однако, что стоило Ортлибу произнести одно это слово — и кляйнвальдцы разом смолкли, обратились к нему, к его двуколке с пританцовывающим, в мушках по серой лоснящейся шерсти жеребцом.
— Рвотный порошок! — прокомментировал Артур вполголоса, теребя золотые кудри своих малышей и пряча под жесткими толстыми ресницами злую усмешку.
— Земляки! — повторил Ортлиб, не поднимаясь с мягкого сиденья, вскидывая толстую сильную руку. — Земляки! Мы провожаем нашего дорогого Штамма, заслуженного члена нашей национал-социалистской партии. Мы провожаем его на новые земли рейха как нашего полномочного представителя, носителя настоящего немецкого духа и порядка…
Артур — вполголоса Максу:
— Его жернова не обрастают мхом: если не болтает, так жрет…
Макс сделал вид, что не слышит реплики. Возле Артура как возле огня: того и гляди, обожжешься, а то и сгоришь вместе с ним. Как видно, Артур по-прежнему верил в порядочность бывшего односельчанина. Пускай верит, но теперь Макс предпочитал усердно вслушиваться в речь Ортлиба: тот ведь удостоверил преданность Макса фюреру и отечеству, поспособствовал кое в чем и Гансу.