— Скажите, господин Ортлиб, — осторожно вошел в краткую паузу Макс, — а где сейчас Герцы?
Ортлиб откинулся в кресле и расхохотался:
— Ты вчера на свет народился, дорогой Макс! В земле, дорогой Макс, в земле обетованной! — Оттягивая большим пальцем зеленую резинку подтяжек, пощелкал ею по выкатившемуся тугому животу. — Я, конечно, не стану напоминать тебе, что ты якшался с сыном того пейсатого еврея: молодо-зелено! Я знаю, что ты настоящий немец. Рихтеры всегда были немцами! Не будь я в том убежден, разве подписал бы тебе справку… А сейчас мне хочется выпить за твою невесту. Надеюсь, она дочь настоящего немца?..
Сшиблись рюмками, потянулись к закускам.
— Он, тот Герц, еврей из евреев! — с сердцем произнесла Герта, подсовывая фрау Ортлиб пирожок с сушеными сливами, и Макс не узнавал в побледневшей, озлобившейся вдруг невестке ту, прежнюю, мягкую, отзывчивую. С тем же дребезжанием в голосе она продолжала: — Как напала на нас Польша, я как раз понесла к Герцу туфли чинить. Те, Ганс, помнишь, что ты мне из Кюстрина привез? Принесла, а Герц ворчит и все нос утирает, все нос утирает. Жизнь, говорит, так коротка и печальна, а мы опять воюем, опять убиваем друг друга. Я ему, господин Ортлиб: не друг друга, а наши солдаты врагов убивают, пшеков проклятых…
«Что с ней случилось?! — думал Макс, от неловкости за Герту боясь даже на Хельгу взглянуть. — Стрекочет, как лобогрейка на холостом ходу! — Скосился на Хельгу — та смотрела на Герту с поощряющей улыбкой. Дернул плечом: — Видимо, здесь один я дурак. Милостью фрау Кете Кольвиц, что ли?..»
— А Герц мне опять: и чего людям мало? Земли? Так чем убивать, говорит, один другого, лучше бы вон у помещика или у господина Ортлиба отобрали да…
У Ортлиба лицо на мгновение протрезвело.
— Гертруда! — кашлянул Ганс, поняв, что при случае болтовню ее не оправдаешь нечаянностью и выпитым вином. Он повысил голос: — На чужую колокольню залезла и трезвонишь. Свалишься… У того Герца в Польше родственники, вот он и…
— У евреев на всем белом свете родственники! — желчно уточнил Ортлиб. — Богом проклятая нация.
— И я хотела это сказать! — воодушевилась Герта, и лицо ее зарозовело. Она перегнулась через стол, чтобы подать гостю чистую тарелку, и под кофточкой выпукло обозначилась решетка ребер. — А тот Герц все господина Ортлиба впутывал. Я ему говорила: ой, Герц, чует мое сердце — плохо ты по нынешним временам кончишь! А он мне…
Ортлиб взял инициативу в свои руки, бесцеремонно перебил:
— Э, хватит о том безродном иудее! Жизнь для него и правда оказалась короткой. — Захохотал, пощелкал тесьмой подтяжек по животу, поднял рюмку, предусмотрительно наполненную Гансом. — Выпьем за нашего знаменитого Макса!..
— За господина Ортлиба!..
— За фрау Марту!..
— За фюрера!..
— За тысячелетний рейх!..
Скоро Ганс и господин Ортлиб уже сидели в обнимку, потчевали один другого выпивкой и закусками, громко говорили, не слушая друг друга. Герта пристроилась возле старенькой фисгармонии и, накачивая ножными педалями мехи, пела добрые старые песни, какие певала ее мать, а фрау Магда вторила придавленным тонким голоском, подперев остроносое личико ладошкой.
Поскучневший Макс выбрался из-за стола.
— Хочу пройти к Одеру, — сказал в сенцах Хельге, выскользнувшей следом. — Нынче погода чудесная. Быть может, последний денек такой в этом году…
— И я с тобой… Нет-нет, ты не противься! Я буду тихо-тихо идти рядом. Макс, милый, я же понимаю!..
Он обнял ее и поцеловал: у него будет хорошая жена! Постоял с минуту, прислушиваясь к бренчанию расстроенной фисгармонии, к безголосому пению женщин, к громким откровениям мужчин. Усмехнулся:
— Прекрасны! О человеке, умеющем вести за собой людей, влиять на них, говорят: он хорошо владеет смычком. Для господина Ортлиба подходит лишь дубина. Ох, он тут когда-то разворачивался!
— Ну, пойдем, пошли, милый, — заторопилась Хельга. — Веди меня…
А у Макса замутилось вновь на душе, давняя, детская обида вдруг заточилась кровью. Было это, наверно, году в двадцать пятом. Подвыпивший Ортлиб встретил его, лапнул за плечико: «Рррихтер?! Братец твой — пес подстольный. На живодерку сплавлю… Перрредай ему!..» А теперь вот — пили, обнимались. Мало надо человеку!..