— Рассказывают, будто в молодости фрау Магда не соблюла верность Ортлибу, пока тот покорял Украину. Вернулся он, узнал об этом и придумал ей наказание: в течение месяца ловить каждую ночь сорок штук мух. Сам лежит в постели, спит или не спит, а она без огня, в темноте, по всем закоулкам лазит, мух ловит. Осторожно сажает их в спичечную коробку, чтобы не задавить. Утром господин Ортлиб принимает в зачет только живых…
Хельга долго смеялась его рассказу.
Вышли во двор и ослепли, немного даже ошалели от солнца и погожего дня. Небо над ними обронило тихие трогательные звуки. Макс вскинул голову. Завершался великий птичий перелет: к югу тянула припоздалая журавлиная семья. Колышущейся плетью истаяла она в синеве. Чуть слышное курлыканье оборвал воробей. Громко чирикая, он забрался под застреху сарая, выглядывая оттуда близкую зиму. Я, мол, не аристократ, мне и тут прокормно! Или, может, радовался, что не попал в лапы вон того гладкого грациозного кота. Шел кот по двору, как циркач по канату.
Узкая, отполированная подошвами тропа, словно приводной ремень, соединяла двор Рихтеров с береговой кромкой Одера. Через заднюю калитку спустились по тропе в низину. Медленно шли среди красных, бордовых и желтых деревьев. Почему-то здесь, в низине, листва еще держалась на них, облетала неохотно. Хельга подбирала яркие листья клена и дуба, нанизывала их на нитку: будет красивый венок! Издалека, откуда-то из-за поворота реки, гукнул буксир, и в прозрачном, слегка остуженном рекой воздухе катнулось звонкое эхо.
На минуту Максу показалось, что он попал в некое необычайное, неправдоподобное цареванье природы, оно было как бы прелюдией ко всей его столь же необычайной будущей жизни. Оглянулся на Хельгу, ища и в ее душе отзвука своим сиюминутным чувствам, а она присела перед большим груздем, сорвала его и молча показала Максу. Из-под атласной, лихо выгнутой шляпки гриба выворачивались розовые, свежие, как у только что пойманной рыбы, жаберки, не тронутые червоточиной. От гриба исходил запах сырой земли и прохлады осени…
Вышли к длинному каменистому языку дамбы, отсекавшей стремнину реки к середине, к противоположному берегу. У самого среза ее кучерявились мелкие волны-толкунцы. Хельга осторожно тронула Макса за руку.
— Та самая?
— Та! — шепотом на шепот.
На эту дамбу поставил Макс своего «Победителя», отсюда тот пошел в Мюнхен, шагнул в славу.
Илистая кромка — в крестиках птичьих лапок. Дальше, в тихой смирной заводи, — еще зеленая, обоюдоострая осока. На ней, как лезвие ножа, блеснула паутина. Макс пожалел, что она не легла на полотно картины: отличный штришок ранней осени.
Озирал Макс этот до боли знакомый и родной мир и с мимолетной печалью думал, что, наверно, не будет больше в его жизни таких вот минут единения, такой близости с деревьями, мятыми травами, с покойной величавой рекой и столь же покойным и неоглядным небом.
— Макс!
Он обернулся на ее голос, показавшийся несколько приглушенным, изменившимся. Хельга стояла под золотым венком из листьев, и глаза ее были под ними особенно яркими и незнакомо большими. Жакет расстегнулся, под шелком кофточки вострились маленькие груди. На поцарапанной ладошке Хельга протягивала ему ягоды терна, тяжелые, сизоватые, как крупная картечь.
Макс шагнул к ней, положил горячие ладони на ее крепкие, дрогнувшие плечи, стиснул. С шорохом попадали в опавшую листву ягоды. Хельга кинула руки вокруг его шеи.
…К дому возвращались рука в руке, молчаливые, тихие, обессиленные радостью любви. Не думалось, что завтра их снова ожидают городские будни, тесные и малоотрадные для того, кто родился и вырос на полевом просторе, на берегу большой и ласковой реки.
Над приречьем мягким эхом расплескивался вечерний благовест — звонили на кляйнвальдской кирхе. Прямо перед собой видели они ее чешуйчато-зеленый шпиль, высоко-высоко вознесший над землей золоченый сверкающий крест, с кончиков которого словно бы и стекал колокольный звон.
Объятые благовестом, они замерли на месте. Хельга сжала пальцы Макса, выдыхала жарко, с остановками:
— А помнишь… в июне? Вся Германия в серебряном звоне утопала… И все ходили светлые, ясные… праздничные. Помнишь?
— Помню… Макс помнил.
Всегерманский благовест застал его здесь, в Кляйнвальде. По случаю победы над Францией фюрер приказал целую неделю праздновать и звонить в колокола, десять дней не снимать государственных флагов. Макс помнил, что в те дни не на всех лицах видел он светлость и праздничность. Не было их на лице Ганса. Тревожно было и на сердце самого Макса, хотя он и писал в это время своего «Победителя». «Не нажить бы нам нового позора!» — буркнул однажды Ганс по поводу красных заголовков в газетах, кричавших, что «смыт позор 1918 года!». А сейчас Ганс пил с Ортлибом, радовался, что тот не побрезговал его хлебом-солью. Видимо, все идет так, как надо…