Костя, поздоровавшись с Анджеем и Григорием, вздернул и опустил плечи:
— Куда ж денешься!
— Я думал, ты захворал. Глаза пухлые. Да и закутался, точно за сеном собираешься ехать.
На Косте — старая отцовская фуфайка, поверх нее — облезший от долгой носки кожушок, тоже отцовский. Да еще иногда Костя укрывается им ночью, а спит неспокойно, когда упарится, всю ночь ногами его пинает, где ж ему быть приглядным. В общем, вся одежка на Косте и старая, и великоватая, да ведь пареньку страсть как хотелось казаться постарше, посолиднее. Айдар или не понимал этого, или понимал и нарочно язвил при Таньке.
— Не жарко тебе будет в поле?
— Пар Костю не ломит. — Заметив улыбки Анджея и Григория, мигнул Костя на Таньку:
Григорий захохотал, откидывая голову. Засмеялся и Анджей. Айдар сначала нахмурился, потом тоже улыбнулся: мол, зачем обострять отношения. Косте ведь ничего не стоит придумать другую частушку, еще ядовитее. Ему сочинить частушку — что псу блин проглотить, Айдар это хорошо знал.
Видимо, так подумала и Танька, потому что обернулась и сочла возможным улыбнуться, чуть-чуть, немножко, ровно настолько, чтобы показать белую каемку зубов, еще не испорченных сладостью обещанных в частушке конфет.
На порог правления вышел председатель колхоза Ковров. Сероглазый, курносый, порхнул веселым взглядом по утихшей площадюшке, удовлетворенно ссунул мерлушковую шапку на затылок.
— Товарищи женщины! Прошу внимания! Трещите вы все разом, как пулемет «максим» без единой из его сорока двух поломок. Вот так, спасибо! Гляжу на всех вас, родные излученцы, и думаю: да разве с такой силой не обеспечим мы стопудовый урожай! Вырастим, сдержим слово, данное товарищу Сталину! Правильно я говорю?
Одобрительный гул качнулся к стенам правления, к белозубому Коврову. Знали излученцы: не громыхнет их Ковров пустым словом, не скраснобайствует. Семь лет одними улицами ходили, одними думами жили, разглядели и вызнали двадцатипятитысячника Коврова до самого донышка, вызнали и полюбили.
Председатель снял шапку, махнул ею:
— Так по коням же, товарищи!
И впрыгнул в ближние розвальни. Вслед за ним попадали на сено парни, гикнули на лошадь, вынеслись из заворочавшейся, заторопившейся толпы односельчан. Эти тоже стали рассаживаться по саням всяк на свой вкус: школьники к школьникам, старики к старикам, парни к девкам. К саням Григория, Шапелича подгреб Стахей Силыч. Увидев его, сюда же завернул Устим Горобец, чем, по догадке Кости, сильно раздосадовал Айдара: Танька сейчас же ушла к одноклассникам, облепившим соседние розвальни. Ушла важевато, с достоинством, похрумывая валеночками по снегу. Серо-дымчатая большая шаль из козьего пуха укрывала девчонкины плечи, широким углом спадая по спине. Айдар смотрел вслед так пристально, что Костя хмыкнул:
— Зубчики на кайме считаешь? Пятнадцать, я сосчитал. Правда, красивая шаль? — Поскольку Айдар не нашел обязательным отвечать на глупости, Костя переключился на Стахея Силыча: — Дядь Стахей, ты чего же это не на велосипеде?
— У тебя забыл спросить, каржонок желтоклювый!
— Зря не спросил.
Оскорбленный Костя отвернулся: не знал старый хрыч, что ему, Косте, не каких-нибудь двенадцать или тринадцать, а уж четырнадцатый вчера пошел. Дядька Устим щерит зубы под усищами:
— А говорилы, шо ты, Стахей, отказался ехать на ударник, га?
— Знамо дело, отказался! Я что, колхозник разве, мне какой навар от вашего ударника?
— А поехав же, га?
— Ларионовна!.. Зря, что ль, говорят: где черт сам не справится, туда бабу пошлет. Я тебе, сказываю ей, пимы подошью, у меня, сказываю, сеть-четверик не довязана, а ты на снегозадержание впрягаешь! На бабу ай угодишь?! У нее сто хотеньев на дню.
— И лопату она тебе дала, чи ты сам взяв? — допытывался Устим.
— Сам. Без струменту и вошь не убьешь. — И, чтобы от Устима не последовало других никчемных вопросов, Стахей Силыч обратил свое внимание к Григорию: — Айда-ка, айда, подневоливай, погоняй своих маштаков! Вишь, как отстали…
На малое время все замолчали. Фыркали заиндевелые лошади, похрустывал под копытами навощенный полозьями снег. На дорожных раскатах сани бросало то в одну сторону, то в другую, дружно ссовывались и звякали лопаты, мужчины цапались за санные боковины, чтобы не упасть. Сергей обхватывал и прижимал к себе единственную в санях женщину.
— Смотри, не утеряйся, Настуся…