— Да уж половина первого с четвертинкой…
Выругаться бы другому, нездешнему, услышав такой ответ, а тут все поняли: без пятнадцати час дня. Такова уж и нескладная, и порой заковыристая, и необычайно емкая речь уральца. Сотни лет назад сбегались со всей Руси стрельцы да холопы на восточный кордон, подальше от барских кнутов и воеводских рук, обживали берега запольной реки Яик, именовали себя вольными казаками, а кто они, откуда, можно было догадаться лишь по кличкам, обратившимся позже в фамилии: Самарцев, Ярославцев, Казанцев, Арзамасцев, Астраханцев, Саратовцев, Тамбовцев, Рязанцев…
Вся допетровская и послепетровская Русь была представлена на Яике беглыми мужиками. Каждая сторожа несла с собой свою речь, свой диалект, а здесь все это перемешивалось, обогащалось тюркизмами, становилось нормой, тем самым диалектом уральских казаков, которому нет схожих, которому удивлялись Пушкин и Лев Толстой и которым искренне восхищался Владимир Даль…
Позатаптывали мужики окурки, бабы сбросили с губ подсолнечную шелуху, взялись за лопаты. Делу — время, потехе — час!
Костя, ушедший далеко вперед, услышал вдруг вопль. Оглянулся: кричал-голосил Стахей Силыч:
— О-го-го! Васька бирюка гонит!
— О-го-го-о-о! — тоже пялил ревом рот Устим Горобец. — О-го-го-го-о-о, едри-т-твою в корэнь!..
— Вася-а! Васяна-а-а! Своячо-о-ок! — неистовствовал от охотничьего азарта Стахей Силыч.
Примерно в километре от поля по снежной целине наметом стлался вороной жеребец, к его гриве жался всадник. А впереди широкими скачками уходил от погони волк.
Все бросили работу и следили за гоном.
Рядом с собой Костя увидел и мать. Евдокия Павловна тоже смотрела туда, где муж гнал зверя. И понял, что не мороз и не работа разрумянили щеки мамани. Глаза ее светились тревогой и гордостью, той тайной гордостью, что лишь во взгляде и угадывается. Павловна, казалось, чувствовала себя на голову выше других женщин.
Костя тоже смотрел на отца с нескрываемым восторгом. Гонит волка, гонит, сейчас брать будет, сейчас прыгнет на него с коня. У Кости заныло в середке, под самой-самой ложечкой. От горя, что еще (по отцовским понятиям) мал. Сколько раз просился: возьми, папанька, с собой на волков! Тот одно и то же: «Как стукнет четырнадцать, так возьму… Волк, Костя, зверь серьезный…» Ух эти четырнадцать! И в комсомол с четырнадцати, и на волков с четырнадцати, и на косилку сажают лишь с четырнадцати, а до этого изволь на граблях трястись…
А до четырнадцати еще целый-расцелый год ждать-страдать!
Погонять волков просил вчера вечером белобородый Шукей. Шукея нужда под ребро брала: почти каждую ночь наведывались звери к его кошаре с овцами, не давая спать. Палил он по ним из древней длинной одностволки десятого калибра, у которой курок был с петушиную голову, но те уж и не боялись его пустых выстрелов: где Шукей наберется картечи да дроби, когда их и в городе не всегда купишь?! Правда, иногда старик закладывал в патрон рубленые гвозди, и тогда утром в двадцати шагах от того места, где стрелял Шукей, на снегу виднелись бороздки — словно кошка лапой царапнула. Эта пальба рублеными гвоздями — волкам на смех, не более. Да будь у чабана и картечь — попадешь ночью в зверя? Он ведь не привязан за плетень. Есть, говорят, такие охотники, которые целыми ночами сидят, схоронясь, вблизи палой скотины, поджидают голодного хищника, чтобы с короткого расстояния шибануть. Но в Излучном что-то не слышно о таких, не водились тут такие стойкие люди, готовые и ночь, и две, и десять высидеть на морозе ради одной волчьей шкуры, а она, здраво рассуждая, ничуть не лучше собачьей. К тому ж, из одной тулупа не выкроишь, а на пять пусть рассчитывает бездельник, у которого ни домашних, ни колхозных дел, а есть лишь праздное желание всю зиму мерзлый махан караулить. Таких в Излучном тоже не водилось.
…Охотники рысили по слабо накатанной луговой дороге. Вороной жеребец Василия Васильича просил отпустить поводья, просил воли, но тот сдерживал его. По бокам дороги трусили, обнюхивали каждый кустик два шукеевских волкодава и штук пять разномастных дворняжек. Остальная собачья мелкота дальше околицы не пошла — у каждого есть свой предел храбрости.
Шукей ехал чуть впереди, покачиваясь в седле. Полушубок налезал ему сзади на голову, горбил спину, и аксакал походил на большую нахохлившуюся птицу. Стремена подтянуты высоко, коленки торчат на уровне конской гривы. Так ему, видно, нравится.