А под боком бился, выворачиваясь, мощный клубок мышц. Василий Васильич едва удерживал волка. Наконец тем же арканом скрутил ему лапы.
— Ну вот и все!
Он поднялся и почувствовал, как дрожали и подгибались собственные ноги, словно под коленки кто-то сильно ударил ребром ладони. Опустился прямо в снег напротив волка. Тот, поняв свое бессилие, перестал дергаться, лишь мелко-мелко дрожал его мех возле левой лопатки. Василий Васильич вынул из-за пазухи овчинную рукавицу, вытер ею мокрое лицо. Отломил кусочек снега, кинул в рот. Сосал и смотрел в волчьи глаза. Глаза в глаза. Ни один из девяти пойманных Василием Васильичем зверей не смотрел на него так пристально, так немигающе и зло, как этот. Прежние жмурились, отводили свои желтые гляделки, точь-в-точь как провинившаяся дворняжка. А этот — нет!
Минут через десять Осокин шел по целине, проваливаясь в снегу. Под уздцы вел прядающего, приседающего от страха жеребца. Поперек седла висел волк. Налившиеся кровью глаза его уставились в заснеженную степь.
Подбежали люди, окружили, касаясь волка кто рукой, кто череном лопаты, удивляясь матерости зверя, по телу которого пробегали длинные судороги.
— Ый, настоящий ты, своячок, казак! Молодца, хвалю! — Стахей Силыч, переводя дыхание, льстил, чтобы хоть чуток погреться возле чужой удали.
— А вам не приходилось тренить, Стахей Силыч?
Очень некстати проявил интерес председатель Ковров. С ответом опередил Устим Горобец:
— Тю, найшлы у кого спросыть! Он же не казак, а выказак! Таких дюжину за одного хохла дают. Такому ж дай яйцо да еще и облупленное, бо не возьмет…
Против ожидания, Стахей Силыч не вспылил, как обычно, не озлобился. Как-то очень грустно вздохнул, ни на кого не глядя.
— Был яр, а теперь земля, Устимушка! Ничего не попишешь…
Дескать, был молод и силен, а теперь стар и маломощен, и над этим не след смеяться, ибо и сам ты ничуть не крепче. Погладил волчий загривок с колючими остьями седой щетины, поцокал восхищенно языком. А краем уха услышал-таки побранку своей Ларионовны: «Изжил век ни в чести, ни в радости!» Принял это не на волка, а, как всегда водилось, на себя, и таким семиэтажным взглядом покрыл старуху, что у другой душа бы в пятки провалилась, а Степанида Ларионовна даже глазом не смигнула — храбрая была женщина.
Стахей Силыч отвернулся, вроде как тут же забыл о ней. Снова ласково погладил зверя и, наморщив лоб, как голенище сапога, кротко попросил:
— Василия, уступи мне этот каскыра на воротник Ларионовне. Живого. Сразу окочурится от страха.
— Ларионовна?
— Зачем, волк!
Вокруг засмеялись. А по телу волка вновь пробежали длинные судороги.
Направились к полю, к саням.
— Никак не пойму, бабы, за-ради чего Василич так рискует? — Женский озабоченный голос сзади, кажется, в третий раз спрашивал одно и то же. — За-ради какой корысти? Взял да ушиб его сразу, а то рискует, живьем пленит…
Действительно, «за-ради чего»? Бахвальством полон Василий Васильич? Полон честолюбивой удали? Нет? Ну а «за-ради чего» же тогда он рискует?
А «за-ради» других! Да-да, «за-ради» Колек, Петек, Ванек, Санек. Хочет, чтоб они подражали, чтоб казачий молодняк не шкуру в волке ценил, а смелого противника, с которым лишь смелый и потягаться может, без ружья и капкана. Вот у Устима Горобца сын проворный, неробкий парень, теперь вот и действительную отслужил, а только на третий раз решился прыгнуть с коня на кувыркнувшегося волка. И то не совсем удачно: зверь успел прокусить ему руку. Зато в четвертый раз не допустит такой оплошности…
У взрослых зажигаются завистью и отвагой глаза, когда Василий Васильич привозит в поселок живого волка, а уж о мальчишках и говорить не приходится: на целую зиму хватает у них жарких споров о том, как ловчее струнить зверя. И некоторые начинают вострить свою сноровку на собственных и соседских дворняжках. Заберется такой «ухарь-охотник» на плетень или сарай и сигает с него на ничего не подозревающую собаку, хватает за уши, сует палку поперек пасти, обматывает веревкой. Струнит! Потом матери, ругаясь на весь поселок, ведут искусанных укротителей в амбулаторию.
Ругаются они и летом, эти непонятливые мамани. Потому что Василий Васильич ныряет в старицу с самого крутого яра. С него, с того яра, смотреть-то вниз — дух захватывает, а он, Васильич, ныряет себе с разгону и без разгону. Копьем входит в воду, почти без всплеска, а выныривает у другого берега, считай, полста маховых саженей проходит под водой. Ну за ним, само собой, ребятня. Никого не зовет Осокин, никого не неволит, пацаны сами увязываются. Сначала ногами вниз пробуют прыгать, потом — головой. У одних сразу получается, а другие еще в воздухе помирают от страха и перекувыркиваются. В таком случае резнется хлопец об воду животом или задом и тогда несколько дней очухивается, вводя родительницу в благородную ярость против шалого совратителя Осокина, который на все отмалчивается, только знай усмехается… Ну чисто мальчишка!